Тёмно-синие кеды

22:00. То же место.

Заброшенный корпус старой больницы, где Хёнджин когда-то проходил «курс восстановления адаптации». Облупившаяся плитка, запах формалина и плесени. Хёнджин пришёл один — соврал Феликсу, что встреча с агентом поддержки, и тот поверил. Слишком легко поверил, потому что хотел верить.

Внутри никого не было. Только зеркало в полный рост в конце коридора — странное, чистое среди грязи и паутины.

— Ты пришёл, — голос раздался из-за спины. Знакомый. Слишком знакомый.

Хёнджин обернулся. Сердце ухнуло в пятки.

Из темноты вышел… он сам. Точно такое же лицо, та же родинка под глазом, та же манера держать плечи чуть расслабленно, как перед ударом. Только глаза — чужие. Пустые. Как в том белом пространстве до моста.

— Удивлён? — спросил двойник, улыбаясь чужими губами. — Думал, ты единственный «проект Хван Хёнджин»? Ошибаешься. Ты — второй.

— Кто ты? — голос Хёнджина не дрогнул, хотя внутри всё оборвалось.

— Я — первая версия. Та, что не прошла проверку на эмоциональную стабильность. Меня не удалили. Меня… перенастроили. — Двойник шагнул ближе. — «Приказ № 47» — не про тебя. Это про меня. Задание: внедриться, разрушить их веру друг в друга, доказать, что даже скопированная любовь — это просто код. Блокнот в палату подбросил я. Чанбина в голове Феликса — тоже я. Ты думал, у него психоз? Нет. Это установка. Дистанционная. Через сон.

Хёнджин вспомнил: Феликс говорил, что Чанбин пропадает, когда он рядом. Значит, двойник не врёт.

— Зачем? — выдавил Хёнджин.

— Затем, — двойник достал из кармана точно такие же часы Casio, только циферблат шёл трещинами. — Что я — ошибка. А ты — исправленная версия. И если я докажу, что ты не способен на настоящую любовь, меня не удалят. Меня восстановят. А тебя — сотрут.

Он нажал кнопку на часах. Воздух задрожал. Из зеркала в конце коридора потянулся белый свет — тот самый, из пограничного пространства. Но сейчас он был холодным, режущим, живым.

— Хёнджин! — голос сзади, настоящий.

Феликс стоял на пороге корпуса, растрёпанный, в синих кедах, без куртки — видимо, бежал. В руке — горшок с геранью. Он сорвал один лист, сжал в кулаке, и по пальцам потекла не зелень, а алая капля, как кровь.

— Я почувствовал, — прошептал Феликс, глядя на двойника. — Чанбин в моей голове закричал. Не он кричал. Это был сигнал тревоги. Твоя установка дала сбой, потому что… — он перевёл взгляд на Хёнджина, настоящего. — Потому что я люблю тебя. Не код. Не программу. Тебя. А любовь ломает любые приказы.

Двойник замер. Впервые его лицо дрогнуло — не от злобы, а от чего-то похожего на страх.

Часы Casio на его руке треснули окончательно и рассыпались в пыль.

— Этого не может быть, — прошептал двойник. — Меня не должны были обнулить. Я — первый. Я — оригинал.

— Оригинал умер, — сказал Хёнджин, вставая между Феликсом и двойником. — В тот день, когда выбрал приказ вместо человека. А я выбрал. И выберу снова. Даже если ты сотрёшь меня из памяти всех — один человек вспомнит. И этого достаточно.

Феликс сжал его руку. Герань упала на пол, но не разбилась — корни вцепились в трещины плитки, как в последнюю почву.

Двойник сделал шаг назад — и провалился в зеркало. Не разбил его, а впитался, как тень, оставив на поверхности только одно слово, написанное пальцем:

«ВЕРНУСЬ»

Зеркало треснуло. Белый свет погас. В коридоре стало темно и тихо, только дышал Феликс тяжело, и билось сердце Хёнджина — живое, неподдельное, не по инструкции.

— Он вернётся, — выдохнул Феликс.

— Значит, встретим, — ответил Хёнджин, поднимая герань. Лист, который Феликс сорвал, всё ещё был алым. Но когда Хёнджин провёл по нему пальцем, краска исчезла — осталась обычная зелень, живая и тёплая.

— Пойдём домой, — сказал Хёнджин.

Они вышли из корпуса, оставив за спиной разбитое зеркало и пыль от часов, которые больше никогда не тикали.

Но надпись «ВЕРНУСЬ» продолжала светиться в темноте. Холодно. Обещающе. Угрожающе.

Всё это сон.