Тёмно-синие кеды

Феликс проснулся от того, что кто-то гладил его по волосам.

Сначала он подумал, что это Чанбин — резко дёрнулся, ударился плечом о спинку кровати, но сразу услышал тихое: «Тш-ш-ш, это я». Хёнджин сидел на краю матраса, бледный, круги под глазами, но живой — и в его зрачках не было той пустоты, что раньше.

— Ты не спал? — голос Феликса сел после ночных кошмаров (ему снилась белая комната, только пустая, без моста, и часы висели на стене, но не Casio, а с чёрным циферблатом).

— Не мог, — Хёнджин убрал руку, но Феликс поймал её, переплёл пальцы. — Боялся, что если засну, то… не знаю. Снова окажусь там. Или ты меня не дождёшься.

— Я всегда жду, — тихо сказал Феликс. — Даже когда мне страшно. Даже когда мне кажется, что ты врёшь.

Хёнджин посмотрел на их сплетённые руки, потом на подоконник: герань стояла на свету, два новых бутона наливались розовым.

— Я знаю, — выдохнул он. — Поэтому и вернулся.

Кабинет психиатра, 10:00

— Как часто ты его видишь сейчас? — доктор Ким подвинул блокнот к Феликсу. Тот отрицательно покачал головой — не хотел ни писать, ни рисовать.

— Чанбина? — он поморщился. — Три-четыре раза за ночь. Раньше было чаще. Но он… он не угрожает. Стоит в углу и молчит.

— А когда ты не один?

Феликс замолчал. Хёнджин сидел в коридоре, ждал, пока ему запретили входить. Через полчаса они должны были вернуться в общежитие — Чан (Бан Чан) обещал приготовить завтрак и ни о чём не расспрашивать.

— Тогда его нет, — наконец ответил Феликс. — Исчезает. Как будто… как будто Чанбин боится, что Хёнджин его заметит.

— Или, — мягко сказал доктор Ким, — твоя психика чувствует, что рядом с Хёнджином безопасно. И перестаёт воспроизводить защитный страх. Это хороший знак.

Феликс кивнул, но внутри заскребло: а вдруг это не моя психика, а он настоящий? Вдруг Чанбин действительно там, в углу, и просто ждёт, когда я останусь один?

Он не сказал этого вслух.

Общежитие, кухня, полдень

Чан (Бан Чан) молча положил всем по порции риса. Чонин что-то переписывался в телефоне, бросая тревожные взгляды на дверь спальни, где Хёнджин помогал Феликсу перебрать вещи (врачи разрешили постепенный выход в обычную жизнь, но с условием: никакого давления, никаких сцен, никаких «давай поговорим серьёзно»).

Хан сел рядом с Чаном, тихо сказал:

— Они справятся. Правда.

— Я знаю, — Чан потеребил край футболки. — Просто тот блокнот… я не нашёл, откуда он взялся. В журнале посещений — никого незнакомого, камеры в коридоре не зафиксировали, чтобы кто-то заходил в палату, пока Феликс спал. Хёнджин был без сознания. Это невозможно.

— Но оно произошло, — Хан забрал у него ложку. — Перестань. Сейчас важнее, чтобы они поели.

Из спальни донёсся смех — короткий, удивлённый, искренний. Феликс что-то сказал, Хёнджин ответил, и оба замолчали. Через минуту они вышли, не держась за руки, но плечо к плечу, как будто между ними больше не было пропасти.

— Блокнот, — сказал Хёнджин, глядя на Чана. — Я разберусь. Дайте мне неделю.

— Две, — поправил Чан. — И ты не один.

Герань на столе в общей комнате качнула листьями — сквозняк или просто знак, что жизнь продолжается.

Блокнот оставался у Феликса, в ящике его тумбочки. Он его не перечитывал, но и выбросить не мог — как улику, как доказательство, что враг не плод воображения. Хёнджин обещал разобраться, и Феликс решил ему поверить. По-настоящему, без оглядки на приказы и имитации.

Но в ту ночь, когда Феликс заснул, Хёнджин не спал.

Он сидел на кровати, смотрел на отражение луны в стекле и медленно, методично перебирал в голове всех, кто мог знать про «агента» и про имитацию. Их было не так много. Один голос из прошлого не давал покоя — тот, кто сказал в больничном коридоре: «Скажи честно, ты вообще способен любить?»

Хёнджин не знал тогда ответа. Теперь знал.

Он достал телефон, нашёл контакт с именем, которое не менял несколько лет. Написал одно сообщение:

«Мы должны встретиться. Дело касается «Приказа № 47».»

Через три минуты пришёл ответ:

«Завтра. 22:00. То же место.»

Хёнджин выключил экран и положил руку поверх одеяла — туда, где спали пальцы Феликса. Коснулся только подушечкой мизинца. Не разбудил.

— Я обещал, — прошептал он в темноту. — Я разберусь. Даже если придётся вернуться туда, где всё началось.

Часы больше не тикали на его запястье, но время всё равно убегало.