Тёмно-синие кеды

Комната Феликса. 7:15 утра. Три часа спустя.

Феликс сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. Вокруг — клочки бумаги. Он изрезал все рисунки. Все, где был Хёнджин. Герань на подоконнике — пустой горшок с сухой землёй. За окном — рассвет. Серый. Холодный.

Он не плачет. Слёз нет. Только пустота. Но не та, знакомая — из которой хочется умереть. Другая. Холодная. Парализующая.

Телефон на полу. Десяток пропущенных от Бан Чана. Сообщения от Чонина: «Ты где? Ответь!». От Хана: «Феликс, я приеду, если не ответишь через 10 минут».

Феликс не отвечает. Смотрит в стену. На зачёркнутое лицо на единственном уцелевшем рисунке.

«Имитация эмоциональной привязанности».

Он прокручивает в голове каждое прикосновение, каждое «я люблю тебя», каждую ночь на стуле у его кровати. Каждый поцелуй. Всё было приказом.

В дверь стучат. Громко. Настойчиво.

— Феликс! Открой!

Хан. Феликс не двигается.

— Ликс, если ты не откроешь, я вышибу дверь! Я не шучу!

Феликс знает, что Хан не шутит. Встаёт. Ноги не слушаются. Идёт, шатаясь. Открывает.

В дверях — Хан, взъерошенный, в домашних штанах, на куртку накинутую на голое тело. За его спиной — Чонин и Бан Чан.

Хан заходит, оглядывает комнату. Клочки бумаги. Пустой горшок. Феликса — белого, как стена, с красными, сухими глазами.

— Что случилось? — голос Хана — не его. Твёрдый. Взрослый.

Феликс молчит. Потом протягивает руку. На ладони — скомканный листок. Последняя страница блокнота Хёнджина. Он вырвал её перед уходом из больницы.

«Приказ № 47 от 12.02. Личный состав: агент Хван Хёнджин. Цель: предотвратить суицид объекта и обеспечить его возвращение к нормальной жизни. Меры: имитация эмоциональной привязанности. Не допускать вскрытия.»

Хан читает. Бледнеет. Передаёт Чонину. Тот читает — и садится прямо на пол. Бан Чан читает последним.

Тишина. Такая плотная, что можно разрезать.

Бан Чан (тихо, медленно):

— Откуда это?

— Из рюкзака Хёнджина. В реанимации. Я залез. Я знаю, что не имел права. Но Чанбин сказал…

— Чанбин? — перебивает Чонин. — Ты снова его видишь?

— Неважно. — Феликс мотает головой. — Важно то, что всё было фальшивкой. Его любовь. Его забота. Его «я не уйду». Это был приказ. Я был объектом. Миссией.

Хан встаёт. Подходит к Феликсу вплотную. Смотрит в глаза.

— Ты веришь в это?

— У меня есть доказательства.

— У тебя есть листок бумаги, — голос Хана жёсткий. — Который мог написать кто угодно. Который мог положить в рюкзак кто угодно. Который мог быть частью… — он запинается, — частью твоей галлюцинации.

— Часы, — говорит Феликс. — Чанбин показал часы, которых я не знал. А они оказались на руке у Хёнджина.

Бан Чан (хмурится):

— Какие часы?

— Чёрные «Casio». Я никогда их не видел. Ни на ком. А Чанбин в отражении показал их у себя на запястье. А потом у Хёнджина в реанимации я увидел такие же. Откуда моя голова могла их придумать?

Чонин (поднимается с пола):

— А ты уверен, что Чанбин показал их именно до того, как ты увидел их у Хёнджина?

— Да. За день до аварии.

— За день до, — медленно повторяет Чонин. — А когда ты впервые увидел Хёнджина в этих часах?

— В реанимации. После аварии.

— То есть твой мозг мог придумать часы в промежутке между тем, как ты их увидел, и тем, как Чанбин их «показал»? — Чонин смотрит пристально. — Временная линия не чистая, Ликс. Ты мог просто перепутать последовательность.

Феликс закрывает глаза. Голова идёт кругом.

— Я не знаю уже, что реально, а что нет.

Бан Чан (кладёт руку на плечо Феликса):

— Поэтому мы сейчас поедем к Андрею Сергеевичу. Экстренно. И разберёмся. Вместе.

— А Хёнджин? — голос Феликса ломается. — Он в коме. Он может умереть. А я… я злюсь на него. За то, чего он, может быть, не совершал. Или совершал. Я не знаю.

— Поэтому сначала врач. Потом — больница. Идём.

Феликс кивает. Надевает кеды. Синие. Они не дают ему упасть.

Кабинет психиатра. 9:30.

Андрей Сергеевич читает листок из блокнота. Долго. Потом поднимает глаза.

— Где вы это взяли?

— В рюкзаке Хёнджина. — Феликс сидит в кресле. Рядом — Бан Чан. Чонин и Хан — в коридоре.

— Без его разрешения?

— Да.

Психиатр вздыхает, трёт переносицу.

— Феликс, я могу сказать вам две вещи. Первая: то, что вы сделали — нарушение границ. Это не делает вас плохим человеком. Но это показывает, насколько сильно вы подорваны.

— А вторая?

Андрей Сергеевич откладывает листок. Смотрит внимательно.

— Вторая: этот документ не имеет юридической силы. На нём нет печати. Нет подписи. Нет регистрационного номера. Это может быть что угодно: от провокации до… проявления вашего психотического состояния.

— То есть вы не верите, что Хёнджин — агент? — голос Феликса — надежда и страх одновременно.

— Я не верю и не не верю. Я психиатр, а не детектив. Но я знаю одно: я видел, как Хван Хёнджин смотрит на вас. Этому не научат по инструкции. Это не имитируется.

Феликс сжимает подлокотники кресла.

— Но если это не он положил блокнот в рюкзак? Если кто-то другой?

— Тогда вы должны спросить его об этом, когда он очнётся.

— А если он не очнётся?

Андрей Сергеевич молчит. Долго. Потом тихо:

— Тогда вы должны решить, во что вы верите. Не что доказано. А во что вы выбираете верить.

Феликс смотрит на герань на подоконнике. Живую. Красную. Андрей Сергеевич принёс новую, когда старая засохла.

— Я хочу верить, что он любил меня по-настоящему, — шепчет Феликс.

— Тогда верьте. Иногда вера — единственное лекарство, которое работает, когда все остальные бесполезны.

Больница Святой Марии. Палата интенсивной терапии. 11:00.

Хёнджин всё так же неподвижен. Трубки. Капельницы. Монитор. Часы на запястье — чёрные «Casio». Феликс входит один. Бан Чан остался за дверью.

Феликс садится на стул. Долго смотрит на лицо Хёнджина. Пластырь на щеке. Синие губы. Тёмные круги под глазами.

— Я не знаю, слышишь ты меня или нет, — начинает Феликс. Голос дрожит. — Я нашёл в твоём рюкзаке блокнот. Там написано, что ты — агент. Что твоя любовь — имитация. Что я — объект.

Тишина. Монитор пикает ровно.

— Я хочу тебя ненавидеть. Я пытаюсь. Но каждый раз, когда я начинаю, я вспоминаю, как ты сидел на полу в моей палате. Как ты держал меня за руку, когда я плакал. Как ты сказал: «Я буду ждать тебя всю жизнь».

Феликс замолкает. Смотрит на часы. Протягивает руку, касается циферблата. Холодный металл.

— Если ты меня слышишь — докажи. Не словами. Не блокнотами. Чем-то, что не подделать. Чем-то…

Не договаривает. Потому что часы пикают. Один раз. Коротко.

Феликс замирает.

Стрелка секундная идёт назад. Как тогда. В прошлый раз. Когда он оказался в белом пространстве с Чанбином.

Стены расплываются. Монитор замолкает. Свет гаснет.

Феликс закрывает глаза.

Белое пространство. 11:05.

Но оно не белое. Оно — другое.

Феликс стоит на мосту. На том самом. Но не ночью — днём. Солнце светит. Река внизу — синяя, спокойная. Перила — холодные под пальцами.

И рядом — Хёнджин. Не на койке. Живой. В той же одежде, что в день, когда они первый раз пришли к психиатру. Стоит, смотрит на Феликса. Глаза — красные, будто плакал.

— Это сон? — спрашивает Феликс.

— Не знаю, — голос Хёнджина — родной, живой. — Я тоже не знаю, где я. Может, я в коме. Может, я умер. Может, я — галлюцинация твоего больного мозга.

— Не смей так говорить.

— Почему? Ты же сам думаешь.

Феликс подходит ближе. Хочет коснуться — но боится.

— Тот блокнот… — начинает он.

— Я знаю. — Хёнджин закрывает глаза. — Я не знаю, откуда он взялся. Я не писал этого. Я не агент. Я не имитировал. Я… — голос срывается. — Феликс, я люблю тебя так, что если это сон — я не хочу просыпаться. Потому что в реальности ты, наверное, ненавидишь меня. А я не вынесу этого.

Феликс делает шаг. Ещё один. Касается пальцами щеки Хёнджина. Тёплая. Живая.

— Ты не врёшь?

— Я никогда тебе не врал, — Хёнджин открывает глаза. В них — боль и нежность, такие настоящие, что Феликс чувствует их физически. — Я не говорил тебе, что я — агент. Потому что я не агент. Я говорил, что у меня больное сердце. Это правда. Я говорил, что я люблю тебя. Это правда. Я говорил, что не уйду. Это правда.

— Тогда откуда блокнот?

— Не знаю. — Хёнджин хватает его за руку, сжимает. — Может, кто-то подбросил. Может, это часть твоей болезни. Может, я сплю и вижу кошмар. Но я знаю одно: когда я проснусь — если проснусь — я докажу тебе. Всё. Каждое слово. Я сниму для тебя звёзды с неба, если понадобится.

Феликс смотрит на него. На родинку под глазом. На дрожащие губы. На руки, которые трясутся — не от холода, от страха.

— Докажи сейчас, — шепчет Феликс. — Прямо сейчас. Пока мы здесь. Где бы это «здесь» ни было.

Хёнджин молчит секунду. Потом поднимает руку. Косит глазами вниз.

— Посмотри.

На его запястье — нет часов. Кожа чистая. Никаких «Casio».

— Ты говорил, что часы — доказательство, что я ненастоящий или что Чанбин реален, — говорит Хёнджин. — Смотри. Их нет. Потому что здесь — правда. А в правде нет никаких часов.

Феликс смотрит на чистое запястье. Потом на лицо Хёнджина.

— А Чанбин?

— Ты спросишь его сам, когда будешь готов. Но не сейчас. Сейчас ты должен решить: ты веришь мне или документу, который мог написать кто угодно?

Феликс молчит долго. Так долго, что солнце за мостом начинает клониться к закату.

— Я верю тебе, — говорит он наконец. — Не потому что это рационально. А потому что я больше не могу не верить.

Хёнджин выдыхает — судорожно, как будто всё это время не дышал.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто… возвращайся. Пожалуйста. Выходи из комы. Я не хочу любить тебя в белом пространстве на мосту. Я хочу любить тебя в реальности. С дурацкими носками и разбросанными вещами.

Хёнджин улыбается. Плачет и улыбается одновременно.

— Обещаю. Даже если придётся прорываться сквозь ад.

Мир вокруг начинает расплываться. Мост исчезает. Хёнджин становится прозрачным.

— Возвращайся! — кричит Феликс. — Слышишь?!

— Слышу, — шепчет Хёнджин, исчезая. — Я всегда тебя слышал.

Реанимация. 11:10.

Феликс открывает глаза. Он сидит на стуле. Рука — на запястье Хёнджина. Часов нет. Только чистый пластырь от капельницы.

Монитор пикает. Громче, чем раньше. Чаще.

Феликс поднимает голову. Смотрит на лицо Хёнджина.

Веки дрожат. Пальцы на руке — шевелятся.

— Хёнджин? — шепчет Феликс.

Веки поднимаются. Медленно. Тяжело. Глаза — мутные, не фокусируются. Но живые.

Хёнджин смотрит на Феликса. Губы шевелятся — без звука. Феликс наклоняется, почти касаясь его губ.

— Л-лю… — выдыхает Хёнджин. — Люблю…

Феликс не плачет. Потому что слёзы закончились. Он берёт его за руку. Сжимает.

— Я знаю. Я тоже.

Монитор пикает. Ритмично. Жизнь. Не имитация.

Три дня спустя. Палата Хёнджина.

Хёнджин сидит на кровати. Вокруг — подушки. Лицо всё ещё бледное, но глаза — живые, хитрые. Говорить пока трудно — после трубки горло болит, но он пытается шутить. Плохо получается. Феликс сидит рядом на стуле. Не на подлокотнике — просто рядом, как обычный человек.

Входят Бан Чан, Чонин, Хан. С пакетами — фрукты, сок, дурацкий воздушный шарик с надписью «Скорее выздоравливай!».

Хан (ставит шарик у кровати):

— Ты выглядишь как зомби. Но симпатичный зомби.

Хёнджин (сипло):

— Спасибо. Ты тоже.

Бан Чан (садится на край кровати):

— Мы всё это время… мы не знали, что ты…

— Я знаю, — Хёнджин смотрит на Феликса. — Вы все знали, что я просто… рядом был. А он нашёл блокнот.

— Который не твой? — уточняет Чонин.

— Не мой, — Хёнджин качает головой. — Я не писал этого. Я не ношу блокнотов. Я вообще не записываю ничего, кроме списка покупок.

— Тогда чей он?

— Не знаю. — Хёнджин смотрит на Феликса. — Но я выясню. Как только встану с этой кровати.

Феликс сжимает его руку.

— Не сейчас. Сначала вылечись. А потом — выясним. Вместе.

Хан (смотрит на них, щурится):

— Вы теперь… того? Официально?

Хёнджин и Феликс переглядываются.

Феликс (пожимает плечами):

— Я не знаю, что такое «официально». Но я больше не хочу сомневаться в том, что он меня любит.

Хёнджин (тихо, одними глазами):

«Я тебя люблю».

Феликс кивает. Улыбается. Впервые за долгое время — настоящей улыбкой.

Вечер. Палата Хёнджина. Они одни.

Феликс сидит на кровати, прислонившись к стене. Хёнджин лежит, голова на подушке, но рука — в руке Феликса.

— Ликс, — Хёнджин говорит лучше, но всё ещё сипло.

— М?

— Ты спросил меня тогда, во сне или не во сне. На мосту.

— Помню.

— Я хочу тебе кое-что сказать. Чего не сказал тогда. Потому что боялся, что это будет слишком.

— Говори.

Хёнджин поворачивает голову, смотрит на него.

— Я влюбился в тебя не в больнице. Не на мосту. Не когда ты начал поправляться. Я влюбился в тебя за месяц до этого. На вечеринке у Чонина. Ты сидел на балконе и рисовал луну. И ты так улыбнулся своему рисунку — как будто мир был прекрасен. А потом ты поднял голову и посмотрел на меня. И я понял, что пропал.

Феликс молчит. Глаза расширены.

— Это было… до моста? — переспрашивает он.

— Да.

— Ты знал меня до того, как я попытался…

— Да. — Хёнджин сжимает его руку. — Я просто не знал, как подойти. А потом случилось то, что случилось. И я не мог тебя оставить. Не потому, что я «агент». А потому что я трус. Я должен был подойти раньше. На балконе. Тогда, может, ничего бы не случилось.

Феликс смотрит на него долго-долго.

— Ты идиот, — говорит он наконец.

— Знаю.

— Ты не виноват в моей попытке. Это моя болезнь. Не твоя нерешительность.

— Я знаю. Но мне всё равно больно.

Феликс наклоняется, целует его в лоб. Коротко. Тепло.

— Не умирай больше, — шепчет.

— Постараюсь.

— А блокнот?

— Найдём того, кто его подбросил. И спросим, какого чёрта он хотел нас разлучить.

Феликс кивает. Смотрит в окно. За ним — март, снег почти растаял. На подоконнике — герань. Бан Чан принёс.

Красная. Живая. Настоящая.

Неделю спустя. Выписка Хёнджина.

Хёнджин выходит из больницы. Опирается на Феликса — ноги всё ещё слабые. Бан Чан везёт кресло-каталку, но Хёнджин отказался: «Я не инвалид, я просто временно нетвёрдый».

На парковке — все. Хан держит новый горшок с геранью. Чонин — пакет с фруктами. Даже медсестра из кризисного отделения пришла помахать рукой.

Хёнджин останавливается у машины. Смотрит на Феликса.

— Помнишь, ты спросил меня, буду ли я ждать?

— Помню.

— Я ждал. И дождался.

Феликс усмехается.

— Ты дождался, пока тебя собьёт машина, пока я найду дурацкий блокнот, пока мы поссоримся и помиримся во сне на мосту. Это какой-то абсурдный сценарий.

— Наша жизнь — абсурдный сценарий, — Хёнджин пожимает плечами. — Но я не хочу другого сценария. Только этот. С тобой.

— Садись уже в машину, — говорит Хан изнутри. — А то я сейчас расплачусь, и вы будете виноваты.

Хёнджин садится. Феликс — рядом. Дверь закрывается.

Машина едет по мокрому мартовскому асфальту. Феликс смотрит в окно. За окном — люди, собаки, светофоры, жизнь.

И внутри — не пустота.

Внутри — герань. Красная. Живая.

Не имитация.

Эпилог. Два месяца спустя. Май.

Комната Феликса. Герань на подоконнике разрослась — целый куст. Красные цветы, как маленькие солнца. На стенах — новые рисунки. Светлые. Смешные. На одном — хорёк и лис обнимаются. На другом — пять фигурок, держащихся за руки. На третьем — герань, но не одна. Целое поле. Красное на зелёном.

Хёнджин сидит на полу, разбирает коробку с вещами. Феликс — на кровати, рисует.

— Нашёл, — говорит Хёнджин.

— Что?

— Блокнот.

Феликс замирает. Опускает карандаш.

— Тот самый?

— Нет. Другой. Но я нашёл кое-что. — Хёнджин поднимает старую фотографию. На ней — Феликс на балконе, рисует луну. И Хёнджин — на заднем плане, смотрит на него.

Феликс смотрит на фото. На себя — не знающего, что за ним наблюдают. На Хёнджина — уже тогда влюблённого.

— Ты сделал этот снимок?

— Да. А потом не решился подойти.

— Покажи.

Хёнджин протягивает фото. Феликс долго смотрит.

— Ты мог сделать это раньше. Спасти меня раньше.

— Не уверен, — Хёнджин качает головой. — Ты не хотел, чтобы тебя спасали. Ты хотел, чтобы тебя увидели. Я не умел смотреть. Теперь умею.

Феликс кладёт фото на стол. Берёт карандаш. Рисует — быстро, уверенно. Через минуту протягивает Хёнджину.

На рисунке — двое. Один в синих кедах. Второй — с хорьковым хвостом. Держатся за руки. Внизу подпись:

«Не имитация».

Хёнджин смотрит. Прячет улыбку.

— Ты мог бы нарисовать меня покрасивее.

— Ты и так красивый. Терпи.

Солнце за окном. Герань цветёт. И за закрытой дверью слышно, как Хан орёт на Чонина из-за съеденного йогурта, а Бан Чан пытается их разнять.

Обычный день. Обычная жизнь.

Которую они отвоевали у темноты. По кусочкам. По сантиметрам.

Феликс смотрит на Хёнджина. Хёнджин смотрит на Феликса.

— Ну что, — говорит Феликс. — Будем жить?

Хёнджин улыбается — той самой улыбкой, ради которой Феликс согласился проснуться однажды утром.

— Будем.