Тёмно-синие кеды

Три дня спустя. Кризисное отделение. 15:47.

Феликс сидит в комнате отдыха. Рисует. Герань — уже сотый раз, но каждый раз по-новому. Рядом — пустой стул. Хёнджин придёт через тринадцать минут. Феликс смотрит на часы каждые две минуты.

Входит медсестра. Лицо — странное. Бледное. Руки дрожат.

— Феликс? Вам звонок. По внутреннему.

Он удивлён. Ему никто не звонит. Все друзья приходят лично. Он идёт к посту.

Трубка тяжёлая. Пластмассовая. Он подносит к уху.

— Алло?

— Феликс Ли? — голос женский, официальный, незнакомый. — Вас беспокоят из полиции. Сеул, центральный участок.

Феликс замирает. Сердце ухает в пятки.

— Что… что случилось?

— Сегодня в 14:20 по местному времени в районе Хондэ произошёл несчастный случай. Пешехода сбила машина. При себе у пострадавшего были документы на имя Хван Хёнджина. Вы указаны как контактное лицо в телефоне.

В ушах — звон. Такой громкий, что Феликс перестаёт слышать собственное дыхание.

— Что с ним? — его голос — чужой, будто не его.

— Пострадавший в реанимации. Больница Святой Марии. Состояние тяжёлое. Звонок с просьбой приехать и опознать.

Феликс сжимает трубку так, что костяшки белеют.

— Это… это ошибка. Он должен был ехать ко мне. Сюда. Сейчас. Через тринадцать минут. Он всегда приезжает.

— Мне жаль. — В голосе полицейской — усталое сочувствие. Сколько таких звонков у неё было сегодня?

Трубка выпадает из рук. Феликс смотрит на медсестру. Она что-то говорит — не слышит. Губы шевелятся — не разбирает.

Мир идёт трещинами. Как стекло перед ударом.

Больница Святой Марии. Приёмный покой. 17:20.

Феликса привезли на такси — медсестра вызвала, врач подписал разрешение на выход под присмотром. Рядом — санитар, который всю дорогу молчал и смотрел в окно.

Феликс вбегает в приёмный покой. В нос бьёт запах антисептика — настоящий, не приглушённый, как в его отделении.

За стойкой — женщина в форме.

— Хван Хёнджин, — выдыхает Феликс. — Его сбила машина.

— Вы родственник?

— Он… он мой… — Феликс не знает, как назвать. Друг? Любимый человек? Спаситель? — Он мой.

— Пройдите за мной.

Коридоры. Палаты. Зелёные стены. Пахнет кровью и ужасом. Санитар идёт сзади, не мешает, но и не уходит.

Реанимация. Дверь с кодовым замком. Женщина нажимает кнопку. Дверь открывается.

— Он без сознания. Множественные травмы. Переломы рёбер. Тупая травма живота. Отёк мозга. Врачи борются.

Феликс заходит.

На койке — Хёнджин. Бледный, как простыня. Лицо рассечено — полоска пластыря через щёку. Изо рта — трубка. В руках — капельницы. На запястье — часы. Те самые. «Casio», чёрные, с большими цифрами.

Феликс смотрит на часы. И мир останавливается.

Те самые часы.

Которые он видел на запястье Чанбина в отражении.

Которых никогда раньше не встречал.

Которые его мозг не мог придумать сам.

— Нет, — шепчет Феликс. — Нет, нет, нет, нет.

Санитар (трогает его за плечо):

— Вам плохо? Сесть?

— Часы, — Феликс показывает дрожащим пальцем. — Откуда у него эти часы?

Медсестра из реанимации (оборачивается):

— Личные вещи. Были при нём. Какая разница?

Феликс не отвечает. Он смотрит на Хёнджина. На бледное лицо. На трубку в горле. На пикающий монитор.

И одна мысль раскалывает череп изнутри:

«Чанбин сказал, что докажет свою реальность. И показал часы, которых я не знал. А теперь эти часы — на Хёнджине. Который лежит в реанимации. Которого сбила машина. В тот день, когда Чанбин обещал доказательство.»

Феликс медленно садится на пол. Прямо посреди реанимационной. Санитар пытается поднять его. Феликс не чувствует рук.

— Не трогайте, — говорит он. Голос — мёртвый. — Я сейчас… я сейчас решу.

Он смотрит на Хёнджина.

— Ты обещал, что не уйдёшь, — шепчет одними губами. — Ты обещал, что будешь ждать. Ты не можешь умереть. Ты не можешь меня оставить. Не после всего.

Монитор пикает. Ровно. Без паники.

Пока — без паники.

Коридор реанимации. 18:00.

Феликс сидит на пластиковом стуле. Том самом — как у кабинета психиатра. В руках — телефон. Он звонит Бан Чану.

— Чан-хён, — голос ломается, — Хёнджина сбила машина. Он в реанимации. Я не знаю, что делать.

Тишина на том конце. Потом — голос Бан Чана, железный, сквозь зубы:

— Координаты скинь. Мы едем. Все.

— И ещё… Чан-хён. Ты помнишь часы Чанбина? У него были какие-то?

— Часы? — Бан Чан замолкает, вспоминает. — Чанбин часы не носил. Он говорил, что не любит, когда что-то давит на запястье. А что?

Феликс закрывает глаза.

— Ничего. Приезжайте. Пожалуйста, приезжайте.

Он сбрасывает звонок. Смотрит на дверь реанимации.

В голове — не Чанбин. В голове — пустота. Абсолютная. Та самая, которую он знал по первым дням в больнице. Но теперь — глубже. Потому что тогда он хотел умереть сам. А теперь может потерять того, ради кого согласился жить.

Больница Святой Марии. Два часа спустя. 20:15.

Бан Чан, Чонин и Хан врываются в коридор. Бан Чан — с красными глазами, будто плакал всю дорогу. Чонин — бледный, но держится. Хан — не улыбается. Даже не пытается.

— Что сказали врачи? — Бан Чан хватает Феликса за плечи.

— Операция идёт. Внутреннее кровотечение. И черепно-мозговая. Сказали, что шансы… — Феликс не может договорить.

— Какие шансы? — голос Хана — ледяной. — Какие, на хрен, шансы? Он бегал быстрее всех. Он должен был увернуться. Он всегда уворачивается.

Чонин (тихо, смотрит в стену):

— Это был несчастный случай. Свидетель сказал, что водитель не справился с управлением. На сухом асфальте. Как такое возможно?

Никто не отвечает.

Феликс сидит, сжавшись в комок. Смотрит на свои синие кеды. На пятнах — чья-то кровь. Он не помнит, когда посадил.

Бан Чан садится рядом. Берёт его за руку — холодную, безжизненную.

— Он выкарабкается, — говорит Бан Чан. — Он сильный.

— Дело не в силе, — шепчет Феликс.

— А в чём?

Феликс поднимает голову. В глазах — что-то тёмное, глубокое.

— А вдруг это не несчастный случай?

— Что ты имеешь в виду?

Феликс молчит. Не может сказать вслух. Не может произнести: «А вдруг Чанбин реальный? А вдруг он убивает тех, кто держит меня на плаву?»

— Ничего, — говорит Феликс. — Я просто… я схожу с ума. Опять.

Бан Чан обнимает его. Не отпускает долго.

23:40. Дверь реанимации открывается.

Выходит хирург — усталый, в зелёной шапочке, с запавшими глазами.

— Родственники Хван Хёнджина?

Все встают. Феликс — первым.

— Я. Нет, не родственник. Но он… он самый близкий человек.

Хирург смотрит на него. Пауза. Слишком долгая.

— Операция прошла успешно. Кровотечение остановили. Отёк мозга — под контролем. Но…

— Но? — голос Феликса — не его.

— Он впал в кому. Медикаментозную. Мы ввели его в искусственную кому, чтобы снизить нагрузку на мозг. Когда выйдем — неизвестно. Дня через три. Через неделю. Через месяц.

Феликс чувствует, как ноги становятся ватными. Чонин подхватывает его под локоть.

— Он придёт в себя? — спрашивает Бан Чан. Голос — стальной, но глаза — мокрые.

— Мы сделали всё возможное. Теперь дело за ним. И за временем.

Хирург уходит. А они остаются в коридоре. Пятеро. Нет — уже четверо. Потому что Хёнджин — там. За дверью. С трубками. С капельницами. С пикающим монитором.

Хан садится на пол, прислоняется спиной к стене. Не плачет. Смотрит в потолок.

— Я не могу в это поверить, — говорит он. — Вчера он прикалывался надо мной, что я сплю до обеда. А сегодня… — голос ломается. — Кто теперь будет надо мной прикалываться?

Чонин садится рядом. Молчит. Кладёт голову на плечо Хану.

Феликс не садится. Стоит. Смотрит на дверь реанимации.

— Я зайду к нему, — говорит он. — Мне сказали, что можно. На пять минут.

Бан Чан кивает.

Палата реанимации. 23:52.

Феликс сидит на стуле рядом с койкой. Хёнджин не двигается. Дышит за него аппарат. Кожа — восковая. Губы — синие. Трубки. Провода. Пластыри.

Феликс берёт его за руку. Тёплую. Живую. Пульс — есть, слабый, но есть.

— Ты слышишь меня? — шепчет. — Врачи говорят, что ты можешь слышать. Я не знаю, правда ли это. Но я буду говорить.

Тишина. Только пиканье монитора.

— Я люблю тебя, Хван Хёнджин. Не «кажется». Не «наверное». Я люблю тебя так, что сердце разрывается. Я люблю тебя с того дня, как ты пришёл ко мне в палату и сказал, что будешь спать на полу, если я не дам тебе сесть на кровать.

Голос дрожит.

— Ты не имеешь права умирать. Ты обещал мне. Ты сказал, что будешь ждать. Ты сказал, что я — твоя герань. А ты — мой хорёк. А хорьки не умирают. Они просто… они просто убегают и прячутся. А потом возвращаются.

Феликс прижимается лбом к его руке.

— Возвращайся. Пожалуйста. Я без тебя не умею. Я только начал учиться жить. А без тебя — не умею.

Монитор пикает ровно. Ничего не меняется.

Феликс поднимает голову. Смотрит на часы на запястье Хёнджина. Те самые. Чёрные «Casio».

Он протягивает руку, осторожно трогает циферблат. Холодный. Металлический.

И вдруг часы пикают. Не как монитор. По-другому. Один короткий звук.

Феликс замирает.

Стрелка секундная замирает. А потом начинает идти назад.

— Что за… — шепчет Феликс.

Мир вокруг него расплывается. Стены становятся жидкими. Пиканье монитора превращается в гул, как от большого вентилятора. Свет мигает.

Феликс закрывает глаза. Открывает.

Он не в реанимации.

Неизвестное место. 00:00.

Белое пространство. Нет стен. Нет пола. Нет потолка. Только белый свет. И в центре — Чанбин. Живой. Целый. Улыбается. На запястье — чёрные часы.

— Привет, Ликс, — говорит он. Голос — родной, тёплый, живой. — Ты хотел доказательств. Держи.

Феликс пятится назад. Но ноги не двигаются. Он приклеен к месту.

— Ты… ты мёртв.

— А Хёнджин?

Феликс сжимает кулаки.

— Что ты сделал?

— Ничего. — Чанбин разводит руками. — Я просто показал тебе правду. Часы, которые ты не мог придумать — они у Хёнджина. Потому что Хёнджин — не тот, за кого себя выдаёт.

— Не смей, — шепчет Феликс. — Не смей говорить про него гадости.

— Я не говорю гадости. Я говорю факты. — Чанбин делает шаг вперёд. — Кто привёз его вещи в больницу в первый день? Когда ты лежал после моста?

— Джисон. Его друг. Привёз сменную одежду.

— А ты видел Джисона? Ты с ним говорил? Ты знаешь его номер?

Феликс открывает рот. Закрывает.

Он никогда не видел Джисона. Только слышал имя. От Хёнджина.

— А ты видел, чтобы Хёнджин принимал таблетки? Свои? Те, которые он якобы пьёт от сердца?

Феликс молчит.

— Или ты просто поверил ему на слово? Как верил всему, что он говорил? Что он «любит тебя». Что он «никогда не уйдёт». Что он «обычный парень с больным сердцем»?

— Заткнись.

— Проверь, — Чанбин кивает на что-то за спиной Феликса. — В его рюкзаке. Который он всегда носит. Посмотри, что внутри.

Мир снова расплывается.

Реанимация. 00:07.

Феликс открывает глаза. Он сидит на стуле. Хёнджин — на койке. Монитор пикает. В углу — рюкзак Хёнджина. Тёмно-синий. Всегда с ним.

Феликс встаёт. Ноги дрожат. Подходит к рюкзаку. Руки трясутся. Он знает, что не должен. Что это нарушение доверия. Что если Хёнджин узнает…

«А если Чанбин прав?»

Феликс открывает рюкзак.

Внутри — сменная футболка. Зарядка. Бумажник. И маленький чёрный блокнот.

Феликс достаёт блокнот. Открывает.

Первая страница. Почерк Хёнджина.

«1-й день. Объект: Ли Феликс. Статус: после попытки суицида на мосту. Цель: установить доверительные отношения. Войти в круг общения. Мониторинг.»

Феликс переворачивает страницу. Руки ледяные.

«7-й день. Объект: Ли Феликс. Статус: депрессия с психотическими симптомами. Контакт установлен. Объект называет меня “хорёк”. Проявляет привязанность. Рекомендации: углубить эмоциональную связь.»

Страница за страницей. Дневник. Не любовный. Не личный. Отчёт.

«14-й день. Объект: Ли Феликс. Назначенные препараты:...”

«21-й день. Поведение объекта: улучшение. Отмечает, что галлюцинации (Чанбин) отступили. Рекомендуется закрепить результат.»

Последняя страница.

«Приказ № 47 от 12.02. Личный состав: агент Хван Хёнджин. Цель: предотвратить суицид объекта и обеспечить его возвращение к нормальной жизни. Меры: имитация эмоциональной привязанности. Не допускать вскрытия.»

Феликс не чувствует ног. Не чувствует рук. Не чувствует ничего.

Перед глазами — строчка: «имитация эмоциональной привязанности».

Всё. Каждое утро. Каждая ночь на полу. Каждый поцелуй. Каждое «я люблю тебя».

Имитация.

Феликс закрывает блокнот. Кладёт обратно в рюкзак. Застёгивает молнию.

Садится на стул.

Смотрит на Хёнджина. На бледное лицо. На трубку в горле. На чёрные часы на запястье.

— Всё было ложью? — спрашивает он одними губами. — Скажи, что это не ложь. Открой глаза и скажи.

Хёнджин не открывает глаза.

Монитор пикает. Ровно. Безучастно.

Феликс встаёт. Идёт к двери. Останавливается. Смотрит назад.

— Я не знаю, кто ты, — говорит он. — Но тот, кого я любил… его, кажется, никогда не существовало.

Он выходит в коридор.

Бан Чан поднимается навстречу.

— Как он?

Феликс смотрит на него. На Чонина. На Хана. Они не знают. Они ничего не знают. Может, они тоже — часть имитации.

— Он в коме, — ровно отвечает Феликс. — Я домой. Я не могу здесь больше.

— Мы поедем с тобой.

— Нет, — Феликс делает шаг назад. — Один. Пожалуйста.

Он уходит. Не оборачивается.

Общежитие. Комната Феликса. 6:30.

Феликс сидит на кровати. Не спал. Рисунки — на стенах. Герань. Хёнджин с хорьковыми ушами. Пять фигурок, держащихся за руки.

Он смотрит на рисунок, где нарисовал Хёнджина. Берёт чёрный маркер. Зачёркивает лицо.

Кладёт маркер. Смотрит в окно.

Герань на подоконнике засохла. За две ночи. Без причины.

Феликс берёт горшок, высыпает землю в ведро. Сухой корень. Ни одного живого листа.

— Вот и всё, — говорит он в пустоту.

Телефон вибрирует. Сообщение от неизвестного номера:

«Ты хотел правду. Ты её получил. Я всегда был реален. Чанбин.»

Феликс смотрит на экран. Стирает сообщение. Кладёт телефон на стол.

Берёт карандаш. Тот самый, которым рисовал герани. Пробует рисовать.

Рука не слушается.

Он смотрит на чистый лист. Долго.

И наконец рисует — чёрную герань. Засохшую. Мёртвую.

Подписывает внизу:

«Имитация».