Тёмно-синие кеды

Девять дней в кризисном отделении. Утро. 8:15.

Феликс просыпается первым. Это новое — раньше он всегда спал дольше Хёнджина, словно прятался в снах от реальности. А сегодня открывает глаза и видит: Хёнджин сидит на своей койке, смотрит в стену. Не спит. Просто сидит. Бледный. Губы сжаты в нитку.

— Ты чего не спишь? — голос у Феликса ещё сонный, тёплый.

Хёнджин оборачивается. Улыбается — но улыбка не доходит до глаз.

— Задумался. Давай завтракать, тут овсянку дают. Ты же любишь овсянку.

— Ненавижу овсянку.

— Вот и я про то же. Идём.

Он встаёт, подаёт Феликсу руку. Феликс берёт — и на секунду задерживает ладонь в своей. Не потому, что нужно. Потому что хочется.

— У тебя руки холодные, — замечает Феликс.

— Я всегда холодный. Ты просто не замечал.

Феликс замечает. Замечает, что Хёнджин сегодня какой-то другой. Отстранённый. Говорит, но не слышит ответа. Смотрит, но не видит. Как будто часть его уже ушла, а тело осталось.

Но Феликс не спрашивает. Потому что боится ответа.

Комната для групповой терапии. 10:00.

Сегодня особенный день. Пришёл Андрей Сергеевич — не как лечащий врач, а как наблюдатель. Рядом с ним — незнакомая женщина в строгом костюме. С бейджем: «Департамент здравоохранения. Отдел лицензирования».

Группа сидит в кругу. Феликс — на своём обычном месте. Хёнджин — на стуле у стены, гостевой.

Психотерапевт (Татьяна Викторовна) встаёт, голос напряжённый:

— Сегодня у нас проверка. Это не страшно. Просто нужно, чтобы все оставались на своих местах и отвечали, если спросят.

Феликс смотрит на женщину из департамента. Она рассматривает пациентов, как экспонаты. Останавливается взглядом на Феликсе.

— Вы Ли Феликс?

— Да.

— Из вашего дела следует, что вы поступили с самоповреждениями на фоне психотических симптомов. Как вы оцениваете своё состояние сейчас?

Феликс мнётся. Смотрит на Хёнджина. Тот сидит, опустив голову.

— Лучше. Таблетки помогают. Чанбин… галлюцинации… стали реже.

— А суицидальные мысли? — вопрос резанул, как скальпель.

Феликс молчит. Потом честно:

— Бывают. Но я научился с ними справляться. Я говорю о них. Не держу в себе.

Женщина кивает, делает пометку в планшете. Переводит взгляд на Хёнджина.

— А это кто? Он не в списке пациентов.

Психотерапевт (быстро):

— Сопровождающий. Оформлен официально. Он помогает пациенту Феликсу с адаптацией и приёмом лекарств.

Женщина щурится. Смотрит на Хёнджина долго. Потом говорит:

— Сопровождающие не должны ночевать в палате. Это нарушает санитарные нормы.

Феликс замирает.

— Но он… — начинает Татьяна Викторовна.

— Я всё понимаю. — Женщина поднимает руку. — Мы вынесем предписание. С сегодняшнего дня сопровождающий не остаётся на ночь. Приказ подпишут к вечеру.

Феликс смотрит на Хёнджина. Тот не поднимает головы. Пальцы сжаты в кулаки.

Коридор. После терапии. 11:20.

Феликс догоняет Хёнджина у окна. Хватает за рукав.

— Ты знал?

Хёнджин не оборачивается.

— Знал. Вчера приходили. Сказали, что проверка. Что могут запретить ночёвки.

— Почему ты не сказал?!

— Потому что ты начал спать нормально. Ты впервые за месяц просыпался без кошмаров. Я не хотел это рушить.

Феликс заходит ему за спину, смотрит на затылок, на напряжённые плечи.

— А теперь? Что теперь?

Хёнджин поворачивается. Под глазами — синева. Губы бледные. Он выглядит так, будто сам лечится в этой больнице, только без диагноза.

— Теперь я буду приезжать утром. И уезжать вечером. И каждую ночь ты будешь один.

Феликс открывает рот, чтобы сказать что-то — про то, что он справится, что это всего лишь ночь, что он уже большой. Но слова застревают в горле. Потому что он знает: ночью возвращается Чанбин. Ночью стены становятся ближе. Ночью он один на один со своей головой.

А Хёнджин — это его щит. Не лекарство. Не терапия. Щит. Живой, тёплый, с холодными руками и дурацкими хорьковыми улыбками.

— Я боюсь, — признаётся Феликс шёпотом.

— Я знаю, — Хёнджин берёт его за руку. Сжимает. — Поэтому я сейчас сделаю кое-что. Эгоистичное.

— Что?

Хёнджин оглядывается по сторонам. Коридор пуст. Только медсестра далеко у поста, не видит.

Он тянет Феликса за руку, заводит за угол, в маленькую нишу с пожарным краном. Прижимает спиной к стене. Смотрит в глаза.

— Я сейчас скажу тебе то, что должен был сказать давно. Но боялся. Потому что ты болен. Потому что я не хотел давить. Потому что думал, что сначала нужно починить тебя, а потом уже… — голос срывается.

Феликс замирает. Сердце колотится. Не от страха. От чего-то другого, давно забытого.

— Что сказать?

Хёнджин поднимает руку, касается пальцами щеки Феликса. Осторожно, как будто тот сделан из стекла.

— Ты спрашивал, почему я не ухожу. Почему я бегал за тобой по мостам. Почему не сплю ночами. Почему дышу тобой.

— Я знаю, что ты любишь меня, — тихо говорит Феликс. — Ты говорил.

— Я говорил, что люблю тебя как друга. Как брата. Как человека, за которого порву любого. — Хёнджин выдыхает, закрывает на секунду глаза. — Это была правда. Но не вся.

Феликс смотрит на него. На родинку под глазом. На дрожащие губы.

— А какая — вся?

— Я хочу тебя, Феликс, — голос Хёнджина — шёпот, но в нём столько, что могло бы зажечь целый город. — Не как брата. Не как друга. Я хочу целовать тебя, когда ты просыпаешься. Я хочу злиться на тебя за разбросанные носки. Я хочу стареть с тобой. Я хочу… — он замолкает, упирается лбом в плечо Феликса, — я хочу быть твоим. Весь. Не наполовину.

Феликс стоит. В голове — шум. Не голос Чанбина. Другой. Гулкий, как колокол. «Он любит тебя. По-настоящему. Не жалеет. Не спасает. Любит».

— Хёнджин…

— Не надо ничего говорить. — Хёнджин поднимает голову. Глаза мокрые. — Я знаю, что тебе сейчас не до этого. Что ты болен. Что я не имею права наваливать на тебя ещё и это. Но если сегодня последняя ночь, когда я могу быть с тобой… я хотел, чтобы ты знал. Вдруг ты разобьёшься. Вдруг я не успею сказать потом.

Феликс молчит долго. Так долго, что Хёнджин уже начинает отстраняться, прятать лицо, говорить: «Забудь, дурак, не обращай внимания».

А потом Феликс делает шаг.

Сам.

Не потому, что нужно. Не потому, что его толкнули. А потому, что хочет.

И целует Хёнджина.

Коротко. Неумело. Прямо в губы. Дрожащими губами. С привкусом слёз — непонятно, чьих.

Хёнджин замирает. Не дышит. Не верит.

А потом — всё рушится.

Коридор. 11:23.

— Феликс!

Голос Татьяны Викторовны. Громкий. Испуганный.

Они отскакивают друг от друга. Феликс — спиной к стене, щёки красные. Хёнджин — на полшага назад, руки дрожат.

Татьяна Викторовна стоит в начале коридора. Рядом — женщина из департамента. Обе смотрят. У женщины из департамента — планшет наготове, и она уже что-то печатает.

— Что здесь происходит? — голос психотерапевта — стальной.

Феликс открывает рот. Хёнджин — тоже. Оба не могут выдавить ни слова.

Женщина из департамента (не поднимая глаз от планшета):

— Зафиксировано. Ненадлежащее поведение сопровождающего. Пациент в уязвимом состоянии, эмоциональная зависимость, недопустимый физический контакт. Будет составлен акт.

— Это не… — начинает Хёнджин.

— Хван Хёнджин, — она поднимает холодные глаза, — вам будет запрещено посещать пациента с завтрашнего дня. Временный запрет до разбирательства. Нарушение карается уголовной статьёй за вмешательство в лечение.

Феликс чувствует, как уходит земля из-под ног. Смотрит на Хёнджина. Тот бледнеет. Не в переносном смысле — буквально становится белым, как лист бумаги.

— Нет, — шепчет Феликс. — Нет, пожалуйста. Это я его поцеловал. Я. Не он.

— Не имеет значения. Вы — пациент в остром состоянии. Он — гражданское лицо, допустившее интимный контакт. Это нарушение протокола.

Хёнджин делает шаг вперёд — заслонить Феликса, сказать что-то. Но Татьяна Викторовна встаёт между ними.

— Хёнджин, уйдите. Пожалуйста. Сейчас. Иначе будет хуже.

Хёнджин смотрит на Феликса. В глазах — ужас. Не за себя — за него. За них.

— Я вернусь, — говорит одними губами.

— Не обещайте, — шепчет Феликс в ответ.

Хёнджина уводят. Двое санитаров — вежливо, но твёрдо — берут под локти и выводят из отделения.

Феликс остаётся один в коридоре. Женщина из департамента уходит, что-то печатая. Татьяна Викторовна подходит, кладёт руку на плечо.

— Простите, Феликс. Я знаю, что это тяжело. Но правила есть правила.

Феликс не отвечает. Смотрит в пол. На свои синие кеды. На полоску света, падающую из окна.

Внутри — не пустота. Внутри — чёрная дыра, которая засасывает всё, что он успел собрать за последние дни.

Вечер. Палата Феликса. 21:00.

Феликс лежит на койке. Рядом — пустая кровать Хёнджина. Аккуратно заправленная. На подушке — записка. Он нашёл её только сейчас, когда вернулся из столовой.

Она сложена треугольником. На ней — почерк Хёнджина, торопливый, дрожащий:

«Ликс. Я не знаю, когда смогу вернуться. Может, завтра. Может, никогда. Но помни: ты не один. Даже когда кажется, что все ушли. Я не ушёл. Я не уйду. Я просто стал невидимым. И я люблю тебя. Не так, как врач разрешит. А так, как умею. Не бросай таблетки. Пожалуйста. Твой Х.»

Феликс сжимает записку в кулаке. Кладёт на грудь, туда, где сердце. Закрывает глаза.

В палате темнеет. Луна светит в окно.

И в углу комнаты — тень. Он знает, что это Чанбин. Знает, что надо позвать медсестру. Знает, что это галлюцинация.

Но сегодня — не зовёт.

Чанбин (тихо, почти ласково):

— Я же говорил. Они все уходят. Все, кроме меня.

Феликс не отвечает.

— Хёнджин красивый. И добрый. Но он не сможет тебя спасти. Никто не сможет. Только я. Потому что я — часть тебя. Я — твоя правда.

Феликс сжимает записку сильнее.

— Ты — моя болезнь, — шепчет он. — Ты не правда. Ты — симптом.

Чанбин делает шаг вперёд. Его лицо — лицо друга, которого больше нет. Глаза — чёрные дыры.

— А если я докажу тебе, что я реален? Что я не галлюцинация?

Феликс открывает глаза. Смотрит в потолок.

— Как?

— Встань. Подойди к окну. Посмотри на отражение. И я покажу тебе кое-что. Что-то, что ты не мог придумать сам.

Феликс знает, что не должен. Знает, что Андрей Сергеевич говорил: «Не вступайте с ними в диалог. Не кормите их».

Но сегодня — в груди дыра. И Хёнджина нет рядом.

Феликс встаёт.

Подходит к окну.

Смотрит на своё отражение в тёмном стекле.

Рядом — отражение Чанбина. Чёткое, детальное. Как живое.

— Смотри, — говорит Чанбин.

И Феликс смотрит.

На запястье Чанбина, в отражении, — часы. Которых у Чанбина никогда не было в жизни. «Casio», чёрные, с большими цифрами.

Феликс замирает.

Он не знает таких часов. Не видел их никогда. Ни на Чанбине, ни на ком-либо ещё.

— Видишь? — шепчет Чанбин. — Я реален. А значит, всё, что я говорил — правда. Мост ждёт. И Хёнджин не вернётся.

Феликс смотрит на часы в отражении. Смотрит долго.

А потом — делает шаг назад.

И второй.

И третий.

— Нет, — говорит он вслух. Громко. Твёрдо. — Ты не реален. Моя голова просто придумала часы. Потому что я видел их в какой-то рекламе. Или у кого-то на улице. Или… или во сне. Ты — не доказательство. Ты — ошибка моего мозга.

Чанбин открывает рот, чтобы сказать что-то ещё.

Феликс нажимает кнопку вызова медсестры.

— В палате галлюцинация, — говорит он в динамик. — Помогите.

Чанбин исчезает. Мгновенно. Как будто его и не было.

Медсестра входит через минуту. Феликс сидит на кровати, обхватив колени. Дышит тяжело. Но глаза — живые.

— Всё в порядке? — спрашивает она.

— Нет. — Феликс сжимает записку в кулаке. — Но я справлюсь.

Ночь. 2:34.

Феликс не спит. Смотрит в пустую кровать Хёнджина. В голове — тишина. Чанбин не вернулся после того, как пришла медсестра.

Телефон в руке. Он смотрит на контакт «Хёнджин хорёк». Пальцы дрожат.

Он набирает сообщение:

«Ты правда меня любишь? Не как друга?»

Отправляет.

Секунда. Десять. Тридцать.

Ответ приходит почти сразу:

«Как никого и никогда. Я тебе говорил. Я не умею врать про такое.»

Феликс печатает, стирает, печатает снова. Наконец:

«Я тоже. Кажется. Не знаю точно. Но когда ты рядом — мне легче дышать. Может, это и есть любовь?»

«Может. Спи. Завтра будет новый день. Даже если меня не пустят — я буду за окном. Найду способ.»

«Ты идиот.»

«Твой идиот.»

Феликс закрывает телефон. Кладёт под подушку. Закрывает глаза.

И засыпает.

Без Чанбина. Без кошмаров. Просто — в темноте, где где-то далеко светит маленькая красная точка — как герань на подоконнике.

Утро следующего дня. Кабинет заведующего. 9:00.

Феликс стоит перед столом. На стуле рядом — Татьяна Викторовна. За столом — мужчина с усталым лицом, заведующий отделением.

— Ли Феликс, — голос официальный, но не жестокий, — ситуация с сопровождающим — серьёзное нарушение. Мы провели внутреннее расследование. Вы подтвердили, что инициатива физического контакта исходила от вас?

— Да.

— И что Хван Хёнджин не оказывал на вас давления?

— Никогда. Он только помогал. Он спас меня. Несколько раз.

Заведующий вздыхает, трёт переносицу.

— Мы не можем отменить предписание департамента. Но мы можем его смягчить. Хван Хёнджину будет разрешено посещать вас в часы приёма — с 14 до 17 ежедневно. Ночевать он больше не будет.

Феликс выдыхает. Не идеально. Но лучше, чем ничего.

— Спасибо.

— И ещё, Феликс. — Заведующий смотрит на него поверх очков. — Вы вчера справились с галлюцинацией самостоятельно. Вы позвали медсестру. Вы не поддались. Это большой шаг. Вы молодец.

Феликс не ожидал похвалы. Смотрит в пол, на синие кеды. Внутри — не пустота. Внутри — маленький, хрупкий, но невероятно упрямый огонёк.

— Я просто… не хотел, чтобы он победил. — Феликс поднимает глаза. — Не хочу, чтобы кто-то из них побеждал. Чанбин. Депрессия. Страх. Я устал проигрывать.

Татьяна Викторовна кладёт руку на его плечо.

— Тогда сегодня вы выиграли.

После обеда. 14:00. Комната ожидания.

Феликс сидит на стуле, сжимая в руках рисунок. Он рисовал всё утро — герань. Много герани. Красной, розовой, белой. И в центре — две фигурки. Одна в синих кедах. Другая — с хорьковым хвостом.

Дверь открывается.

Входит Хёнджин. С красными глазами. С взлохмаченными волосами. В мятой футболке, будто спал в ней.

Останавливается в трёх шагах.

— Можно мне сесть рядом?

Феликс кивает.

Хёнджин садится. Не касается. Не берёт за руку. Сидит, смотрит перед собой.

— Нам сказали, что ночевать я не могу. — Голос севший.

— Знаю.

— И что я должен держать дистанцию.

— Знаю.

— И что если ещё раз увидят… — он замолкает.

Феликс поворачивается к нему. Смотрит прямо в глаза.

— Хёнджин. Вчера, когда тебя увели… я думал, что сломаюсь.

Хёнджин сжимает подлокотники стула.

— Но ты не сломался.

— Нет. Потому что я нашёл твою записку. И потому что Чанбин пришёл. И попытался меня убедить, что он реальный. Показал часы на запястье, которых я никогда не видел. — Феликс выдыхает. — Я почти поверил. Но потом я подумал о тебе. О том, что ты сказал. Что я не один. Даже когда ты невидим.

Хёнджин смотрит на него. В глазах — слёзы, которые он не даёт упасть.

— Ты невероятный, — шепчет Хёнджин.

— Нет. Просто… — Феликс мнётся, потом говорит, глядя в пол: — Я хочу попробовать. Тебя. Нас. Не сейчас. Не завтра. Когда я выйду отсюда. Когда я буду уверен, что моя голова не врёт мне. Когда я смогу отличить любовь от галлюцинации. Ты подождёшь?

Хёнджин молчит долго. Так долго, что Феликс начинает бояться.

А потом Хёнджин делает то, чего не должен. Нарушает все правила.

Он протягивает руку. И сжимает пальцы Феликса. Один раз. Крепко. На секунду.

И отпускает.

— Я буду ждать тебя всю жизнь, Ликс. Даже если ты скажешь, что не хочешь меня. Даже если ты вылечишься и уйдёшь к другой. Я буду ждать. Потому что ты — моя герань. Красная. На подоконнике. В самую тёмную зиму.

Феликс смотрит на их разжатые руки. Чувствует тепло, которое уже остывает.

— Ты тоже идиот.

— Я знаю.

Они сидят рядом. Не касаясь. Не целуясь. Просто — дышат одним воздухом.

И за окном — март. И солнце. И первый ручей побежал по асфальту.

Феликс смотрит на ручей и думает: «Может, я тоже смогу течь. Не стоять на месте. Не тонуть. Течь».