Тёмно-синие кеды

Две недели спустя после выписки. Комната Феликса. 3:47 ночи.

Феликс просыпается от собственного крика. Сначала он не понимает, где находится. Потом видит: герань на подоконнике, ночные тени, плюшевый хорёк на полу. Рядом никого — Хёнджин ушёл к себе сегодня, потому что Феликс сказал, что «хочет попробовать спать один».

Грудь ходит ходуном. Лоб мокрый. В ушах — голос. Чанбина. Он отчётливо слышал: «Ты правда думал, что таблетки меня убьют? Я не уйду, Ликс. Никогда».

Феликс трясущимися руками хватает телефон. Набирает Хёнджина. Гудок. Второй. Третий.

— Алло? — голос сонный, встревоженный.

— Он вернулся, — шепчет Феликс. — Чанбин. Я вижу его. Он стоит в углу.

— Сейчас буду.

Хёнджин прибегает через минуту — растрёпанный, в одной футболке, босиком. Влетает в комнату, оглядывается.

— Где?

Феликс показывает в угол. Там — пусто. Только тень от шкафа.

— Его нет, — мягко говорит Хёнджин, садится на край кровати. — Ликс, его нет. Это сон. Или остаточное явление. Мы завтра же позвоним Андрею Сергеевичу.

Феликс смотрит в угол. Глаза широко открыты. Дышит часто.

— Я не сплю. Я проснулся от его голоса. Я слышал его. Так же чётко, как тебя сейчас.

Хёнджин обнимает его. Крепко. Феликс дрожит, как в лихорадке.

— Таблетки ты сегодня пил?

— Да. Вечером. Всё как обычно.

— Тогда это единичный случай. Стресс. Ты слишком много рисовал вчера, устал.

Феликс молчит. Но в голове — другая мысль, которую он не решается произнести вслух: «А что, если таблетки перестали работать?»

Утро. Кабинет психиатра. Экстренный приём.

Андрей Сергеевич выглядит озабоченным. Листает записи, хмурится.

— Вы говорите, что галлюцинация вернулась? Через три недели после начала терапии?

Феликс сидит в кресле, сжавшись. Хёнджин рядом — держит за руку, но сам бледный.

— Да. Ночью. Я проснулся, и он стоял в углу. Чанбин. Говорил, что не уйдёт.

Психиатр откладывает бумаги, снимает очки, трёт переносицу.

— Феликс, я должен спросить вас кое-что. И прошу ответить честно.

— Да.

— Вы пили алкоголь в последние дни?

— Нет.

— Употребляли какие-либо другие вещества? Даже лёгкие, даже «просто травку»?

— Нет! Я обещал. Я не нарушал.

Психиатр смотрит на Хёнджина. Тот качает головой — подтверждает.

— Тогда есть два варианта. Первый — дозировка недостаточна. Поднимем. Второй — этот препарат вам не подходит, нужно менять. Но для смены нужно время, чтобы вывести старый и начать новый. А в промежутке…

— Что — в промежутке? — голос Феликса срывается.

— В промежутке симптомы могут усилиться. Я должен предупредить: возможны суицидальные мысли. Вы их замечали?

Феликс долго молчит. Потом говорит, глядя в пол:

— Я не хочу умирать. Я хочу, чтобы они замолчали.

— Это разные вещи, — мягко говорит психиатр. — И хорошо, что вы их различаете. Мы справимся. Но я хочу, чтобы вы на неделю легли в дневной стационар. С утра до вечера вы будете здесь, под наблюдением. Ночевать — дома. Договорились?

Феликс кивает. Смотрит на герань на подоконнике. Почему-то сегодня она кажется ему не красной, а чёрной.

Через три дня. Дневной стационар. 14:30.

Феликс сидит в комнате отдыха с другими пациентами. Вокруг — люди. Кто-то вяжет, кто-то читает, кто-то просто сидит и смотрит в стену. Феликс пытается рисовать, но рука не слушается. Карандаш ломается.

Входит медсестра.

— Ли Феликс, к вам посетители.

Феликс поднимает голову. В дверях — Бан Чан, Чонин, Хан. Хёнджина нет — он уехал на два часа по делам, обещал вернуться к вечеру.

Бан Чан (подходит, садится рядом):

— Как ты?

— Херово, — Феликс не скрывает. — Таблетки поменяли, и мне постоянно тошнит. И голова кружится. И я опять вижу Чанбина. Не всё время, но вижу.

Чонин садится напротив. Смотрит внимательно, как будто сканирует.

— Ты похудел.

— Я не ем. Тошнит.

Хан (присаживается на подлокотник кресла Феликса):

— А хочешь, я тебе анекдот расскажу? Про хорька и таксиста?

— Хан, не сейчас, — осаживает Бан Чан.

— Нет, — Феликс вдруг улыбается — криво, но улыбается. — Расскажи.

Хан рассказывает. Анекдот глупый, несмешной. Но Феликс смеётся. Потому что Хан старается. Потому что они пришли. Потому что мир не рухнул окончательно.

А потом всё рушится.

Коридор дневного стационара. 15:17.

Феликс выходит в туалет. Его провожает медсестра взглядом, но не идёт следом — здесь безопасно, двери не закрываются изнутри на замок, всё по правилам.

Феликс заходит. Закрывает дверь — она не запирается, это просто щеколда-фантом. Смотрит в зеркало.

В зеркале — Чанбин. Стоит за его спиной.

Чанбин (спокойно, почти ласково):

— Ты устал, да?

Феликс замирает. Рука тянется к краю раковины.

— Тебя нет.

— А ты уверен? — Чанбин наклоняет голову. — Может, это ты — галлюцинация? Может, тебя уже нет? Может, ты всё ещё на мосту? А всё, что было после — просто последняя вспышка мозга перед падением?

Феликс (закрывает глаза, шепчет):

— Заткнись. Заткнись, пожалуйста.

Чанбин делает шаг вперёд. Феликс чувствует его дыхание на шее. Холодное. Мёртвое.

— Открой глаза, Ликс. Посмотри на меня. Я реален. А они — твои друзья, таблетки, этот уродский кабинет — это всё иллюзия. Ты всё ещё на мосту. Просто не можешь решиться шагнуть.

Феликс открывает глаза.

Чанбина нет. В зеркале — только он сам. Бледный, с чёрными кругами под глазами, с трясущимися руками.

Но на левом запястье — три свежих кровавых царапины. Феликс смотрит на них и не помнит, когда он это сделал. Не помнит совсем.

В дверь стучат.

— Феликс? — голос медсестры. — Вы там? Долго уже.

Феликс быстро засучивает рукав. Открывает дверь. Улыбается — механически, пусто.

— Всё нормально. Живот болит. Смена таблеток.

Медсестра смотрит подозрительно, но не проверяет. Уходит.

Феликс возвращается в комнату отдыха. Садится рядом с Бан Чаном. Тот что-то говорит — про ужин, про то, что приедет Хёнджин через час. Феликс кивает, но не слышит.

В голове — одно слово. Шёпот Чанбина: «Шагни».

Вечер. Общежитие. 21:40.

Хёнджин вернулся. Он привёз Феликсу его любимый смузи и новую пачку бумаги для рисования. Феликс сидит на своей кровати, укрытый пледом. Хёнджин заходит, улыбается.

— Как прошёл день?

— Нормально.

— Таблетки принимал?

— Да.

— Ты пил смузи?

— Нет аппетита.

Хёнджин ставит стакан на тумбочку. Садится рядом, присматривается к лицу Феликса. Что-то не так. Что-то в глазах. Слишком пустых.

— Ликс. — Хёнджин берёт его за руку. Сжимает. — Ликс, посмотри на меня.

Феликс поднимает глаза. В них — усталость, такая глубокая, будто он спал не неделями, а годами.

— Хёнджин. — Голос севший, чужой. — А если я не хочу больше бороться?

Хёнджин замирает. Сердце пропускает удар.

— Что?..

— Я устал. Я так устал. Таблетки. Врачи. Галлюцинации. Страх. Я каждую ночь просыпаюсь и не знаю, реальность это или нет. Может, Чанбин прав? Может, я всё ещё там? На мосту? Может, всё это — последняя мыслящая секунда перед тем, как…

— Заткнись! — Хёнджин почти кричит, сам пугается своего крика. Схватывает Феликса за плечи, трясёт. — Не смей так говорить! Ты слышишь меня?! Не смей!

Феликс не сопротивляется. Смотрит сквозь него.

— Дай мне посмотреть твои руки, — вдруг говорит Хёнджин. Голос сел до шёпота.

— Зачем?

— Дай мне посмотреть твои руки.

Феликс отводит взгляд. Прячет руки под плед.

Хёнджин откидывает плед. Хватает Феликса за левое запястье. Задирает рукав.

Кровь. Три глубоких царапины. Не опасные для жизни — но чёткие, намеренные. Сделаны не в припадке, а осознанно.

Хёнджин смотрит на них. Смотрит так, будто видит приговор.

— Когда?

Феликс молчит.

— КОГДА? — Хёнджин не узнаёт свой голос.

— Днём. В больнице. В туалете, — голос Феликса ровный, безжизненный. — Я не хотел умирать. Я просто… хотел убедиться, что я ещё чувствую боль. Что я вообще реальный.

Хёнджин отпускает его руку. Отступает на шаг. Дышит тяжело, как после бега.

— Я звоню Андрею Сергеевичу. Сейчас.

— Не надо, — впервые в голосе Феликса появляется что-то живое — страх. — Пожалуйста. Не надо. Меня положат в стационар. Закроют. Я не выдержу там один.

— Ты не будешь один. — Хёнджин уже набирает номер. — Я буду с тобой. Каждый день. Каждую минуту. Но я не могу смотреть, как ты умираешь у меня на глазах и ничего не делать.

Феликс закрывает лицо руками. Всхлипывает.

Хёнджин говорит по телефону — коротко, по делу, голосом человека, который привык держать удар. Потом садится на пол у кровати, кладёт голову на колени Феликсу. Не плачет. Просто смотрит в стену.

— Я люблю тебя, — говорит он, не поднимая головы. — Я так сильно тебя люблю, что это разрывает меня изнутри. Но я не Бог. Я не могу вытащить тебя из твоей головы. Только ты сам можешь. А я могу только держать за руку. Но для этого ты должен дать мне свою руку. Настоящую. Не ту, которой ты царапаешь стены в туалете.

Феликс молчит долго. Потом опускает руку, касается волос Хёнджина.

— Прости, — шепчет. — Прости, что я такой.

— Не извиняйся. Просто… не умирай. Хорошо? Пожалуйста.

Феликс не отвечает.

Ночь. 23:50. Скорая у общежития.

Бан Чан стоит на крыльце, курит — хотя бросил год назад. Чонин держит дверь, чтобы скорая заехала во двор. Хан сидит на ступеньках, обхватив голову руками.

Феликса выводят под руки — Хёнджин и медик. Феликс идёт сам, но шатается. На лице — белое, как бумага. На руке — уже повязка от медсестры.

Медик (спокойно, профессионально):

— Самостоятельные повреждения. Риск повторных. Психиатр рекомендует госпитализацию в кризисное отделение. Не принудительную — с согласия пациента.

Все смотрят на Феликса. Тот смотрит на небо. Там — звёзды. Он не замечал их уже много месяцев. Живые. Светят, даже когда ему темно.

— Я согласен, — говорит Феликс. Голос чужой, но твёрдый. — Я лягу. Сам.

Хёнджин сжимает его здоровую руку.

— Я буду каждый день. Каждый день, слышишь?

— Слышу.

Феликса увозят. Скорая исчезает за поворотом.

Бан Чан сжимает окурок в пальцах, не чувствуя жжения. Чонин молча уходит в дом. Хан остаётся сидеть на ступеньках.

Хан (тихо, в пустоту):

— Мы его вытащим.

Хёнджин (стоит, глядя вслед скорой):

— Вытащим. Я не знаю как. Но вытащим.

Кризисное отделение. Два дня спустя.

Феликс лежит на койке. Вокруг — белые стены, но на окне — герань. Кто-то из пациентов принёс. Рядом — кровать Хёнджина. Он добился разрешения остаться на ночь. Оформили как «сопровождающий».

Феликс смотрит на потолок. Хёнджин смотрит на него.

— Ты злишься на меня? — спрашивает Феликс.

— Нет.

— Должен. Я соврал тебе. Сказал, что таблетки пью, а сам… — он замолкает.

— Ты болен, Ликс. Ты не врал. Ты просто… не мог сказать правду. Это разные вещи.

Феликс поворачивает голову, смотрит на Хёнджина. Под глазами Хёнджина — синие круги. Он почти не спал двое суток.

— Ты тоже заболеваешь, если так продолжишь.

— Я крепкий, — Хёнджин криво усмехается. — Хорьки не болеют.

Феликс слабо улыбается.

— Идиот.

— Знаю.

Тишина. В палате темнеет. За окном — март, но всё ещё холодно.

Феликс (вдруг, шёпотом):

— Хёнджин, а ты не боишься, что я никогда не выздоровею? Что я всегда буду таким — сломанным?

Хёнджин поворачивается на бок, лицом к Феликсу. В тусклом свете ночника видно его глаза — серьёзные, взрослые, не по годам уставшие.

— Знаешь, что такое счастье, Ликс? Это не когда всё хорошо. Это когда ты выбираешь быть с кем-то, даже когда всё плохо. Я выбрал тебя. Не твоё здоровье. Не твоё будущее. Не твою улыбку. Тебя. Целиком. Сломанного, разбитого, собирающего себя по кусочкам. Тебя.

Феликс молчит. Потом закрывает глаза. И первый раз за много дней — не видит за веками Чанбина. Только темноту. И где-то вдали — маленькую красную точку. Как герань.

Через неделю. Кризисное отделение.

Феликс сидит в круге с другими пациентами. Групповая терапия. Он рассказывает — запинаясь, с трудом подбирая слова, — о том дне. О руке. О царапинах. О Чанбине в зеркале.

Психотерапевт (женщина лет пятидесяти с добрыми морщинами):

— Что остановило вас от более глубоких порезов?

Феликс долго молчит. Потом говорит:

— Я вспомнил его лицо, — он кивает на дверь, за которой в коридоре ждёт Хёнджин. — Я представил, как он это увидит. И не смог. Я не смог сделать ему больно.

— То есть ваша связь с этим человеком сильнее желания причинить себе боль?

— Да. — Феликс сжимает край стула. — Но я боюсь, что однажды этого окажется мало.

— Тогда ваша задача на эту неделю — сделать так, чтобы этого стало больше. Не «не делать больно», а «сделать хорошо». Хотя бы один маленький шаг в день.

Феликс кивает. Выходит из круга. Идёт к Хёнджину. Тот встаёт.

— Как прошло?

— Сказали, что ты — мой якорь.

Хёнджин усмехается:

— Якорь? Я похож на якорь? Я вешу пятьдесят килограммов, какой из меня якорь.

— Тяжёлый, — говорит Феликс. — Ты тяжелее, чем кажешься.

Они идут по коридору. Солнце бьёт в окна. Мартовское. Слепящее.

Феликс останавливается у окна.

— Я хочу выздороветь.

— Я знаю.

— Нет, — Феликс поворачивается к нему. — Я не просто «хочу не болеть». Я хочу выздороветь. Я хочу выйти отсюда и жить. По-настоящему. Я хочу рисовать. Хочу есть твою стряпню. Хочу смотреть с тобой глупые фильмы. Хочу состариться и ворчать на тебя за разбросанные носки.

Хёнджин моргает. Отворачивается к окну, потому что иначе слёзы увидят.

— Носки я не обещаю убирать.

— Это единственное, что я готов тебе простить.

Они смеются. Тихо, надорванно, больно — но смеются.

За окном — солнце. И красный бутон на герани, который только что раскрылся.