Тёмно-синие кеды

Две недели спустя. Палата Феликса. Утро.

Феликс стоит у окна. Уже не в больничной пижаме — в своих джинсах (Чонин привёз), в своём свитере (Хан отдал свой, тот, с оленем, потому что «он тебе идёт больше»). Синие кеды — на ногах. Он смотрит на серое небо и почему-то не чувствует привычной тоски.

В палату заходит Хёнджин с двумя стаканами кофе. Останавливается на пороге, оглядывает Феликса с головы до ног.

Хёнджин:

— Ты… выглядишь иначе.

Феликс оборачивается:

— Таблетки начали работать, наверное. Или просто спать стал нормально.

— Нет. — Хёнджин подходит ближе, вглядывается в лицо. — Ты стоишь прямо. Раньше ты всегда сутулился, будто пытался стать меньше. А сейчас…

Феликс сам замечает это только сейчас. Плечи расправлены. Руки не дрожат. В груди — не пустота, а что-то вроде усталого, но спокойного ожидания.

— Выписывают сегодня, — говорит Феликс тихо. — Сказали, что могу идти домой. Под амбулаторное наблюдение.

— Боишься?

Феликс кивает. Берёт стакан с кофе, греет ладони.

— Там — реальная жизнь. Здесь, в больнице, всё понятно. Таблетки, разговоры с дядей с котиками, медсёстры, режим. А дома… вдруг я сломаюсь?

Хёнджин ставит свой стакан на подоконник, берёт Феликса за руку.

— Тогда ты соберёшься заново. Я буду рядом. Мы все будем. Никто не ждёт от тебя идеального выздоровления, Ликс. Мы просто ждём тебя. Живого.

Феликс сжимает его пальцы. Вздыхает.

— Пойдём. Прощаться с дядей.

Кабинет психиатра. 10:00.

Андрей Сергеевич сидит за столом, на этот раз с чашкой зелёного чая. Календарь с котиками перевернули на февраль. Герань на подоконнике выпустила новый красный бутон.

Психиатр (улыбается, смотрит на Феликса изучающе):

— Ну что, Феликс. Последний осмотр перед выпиской. Как себя чувствуете?

— Лучше, — Феликс мнётся, потом говорит честно: — Не сказал бы, что хорошо. Но лучше. Утром встать легче. Мысли… они есть, но не давят так сильно. Чанбин и Минхо больше не сидят на подоконнике. Я их не видел четыре дня.

— Это хороший признак. Лекарство подобрали верно. Но помните: ремиссия — не победа. Это перемирие. Болезнь может вернуться, если бросить терапию. Вам нужно продолжать принимать препараты, даже когда кажется, что «я уже здоров». Договорились?

Феликс кивает. Серьёзно, без обычного подросткового отторжения.

— Я понял. И… я хочу спросить. Насчёт рисунков. Вы сказали в прошлый раз, что творчество помогает. Я рисовал тут, в палате. Много. И это… это как-то держало на плаву.

Психиатр кивает:

— Это называется «арт-терапия». Неофициальная, но очень эффективная. Продолжайте рисовать. Даже если кажется, что получается ерунда. Процесс важнее результата.

Феликс достаёт из кармана сложенный листок — тот самый, с пятью фигурками. Кладет на стол.

— Это вам. Спасибо. За то, что не надели смирительную рубашку и не заперли в подвале.

Психиатр берёт рисунок, долго рассматривает, потом прячет улыбку в бороде.

— Знаете, я повешу его в кабинете. Чтобы помнить, ради кого я здесь работаю.

Феликс смущается. Хёнджин смотрит на него с такой гордостью, будто Феликс только что Нобелевскую премию получил.

Коридор больницы. Главный вход. 12:30.

На улице — февраль. Холодно. Солнце пробивается сквозь тучи. Феликс выходит с маленькой сумкой (вещи, рецепты, визитка психиатра, рисунки, плюшевый лис Хана). Хёнджин рядом.

А на парковке — они все.

Бан Чан прислонился к капоту чёрной машины. Чонин стоит чуть поодаль, руки в карманах, волосы растрепаны ветром. Хан сидит на капоте, ноги свесил, но как только видит Феликса — спрыгивает.

Первым подбегает Хан. Останавливается в шаге, смотрит снизу вверх (потому что Феликс выше), и улыбается. Впервые за две недели. Ту самую, лисью, хитрую и тёплую.

Хан:

— Ты выглядишь как человек. Не как призрак.

Феликс фыркает:

— Спасибо, Чонсон. Лучшего комплимента не слышал.

Хан (протягивает пакет):

— Это тебе. Плюшевый хорёк. Я заказал в интернете. Хёнджин, — он оборачивается на Хёнджина, — теперь у тебя есть конкурент.

Хёнджин (делает вид, что обижен):

— Меня не заменит никакой плюшевый хорёк.

Феликс забирает пакет, заглядывает — маленький серый хорёк с вышитыми глазами-бусинками. Смеётся. Настоящим смехом. Немного надломленным, но настоящим.

— Вы совсем с ума сошли. Все вы.

Бан Чан (подходит, кладёт руку на плечо):

— Мы знаем. Поехали домой.

— Домой? — Феликс переспрашивает, будто пробует слово на вкус.

— В общежитие. Комнату твою не трогали. Хотя Хан порывался переставить кровать, чтобы «энергия лучше текла». Мы его остановили.

Хан (возмущённо):

— Фэн-шуй — это наука!

Чонин (не поворачиваясь, идёт к машине):

— Это магия.

— Научная магия!

Феликс смотрит на них. На Хан и Чонина, которые уже спорят о фэн-шуе на ходу. На Бан Чана, который открывает дверь машины. На Хёнджина, который ждёт, пока он сядет первым.

И внутри — не пустота. И даже не тепло. Что-то другое. Что-то похожее на надежду.

Дорога в машине.

Феликс сидит сзади между Ханом и Хёнджином. Бан Чан за рулём, Чонин на переднем сиденье. В машине играет тихая музыка — что-то из плейлиста Бан Чана, старая баллада, но не грустная, а какая-то… светлая.

Хан (тихо, чтобы не перебивать музыку):

— Ты как, Ликс?

— Странно. Слишком быстро всё. Ещё утром я пил ужасный больничный чай и смотрел на герань, а теперь еду в машине. В город. К людям.

Хан касается его плеча — просто напомнить, что он рядом.

— Можешь закрыть глаза, если страшно.

Феликс качает головой.

— Нет. Я хочу смотреть. Я так долго не видел ничего, кроме стен и окна на третьем этаже. Я хочу… я хочу увидеть светофоры. И людей с собаками. И рекламу на билбордах. Я хочу почувствовать, что я всё ещё в этом мире.

Хёнджин молча переплетает свои пальцы с его. Не сжимает. Просто держит.

Феликс смотрит в окно. За окном — февраль, серый, мокрый, холодный. Но навстречу едет женщина с коляской, и малыш в коляске машет рукой. Феликс машет в ответ. И не плачет. Улыбается.

Общежитие. Комната Феликса.

Дверь открывается. Феликс заходит — и замирает.

Всё как было. Но не совсем. На подоконнике — горшок с геранью. Точно такой же, как в кабинете психиатра. Красной.

Хан (скромно):

— Это я. Украл черенок у Андрея Сергеевича.

— Ты украл растение из кабинета психиатра? — Феликс оборачивается, глаза округлились.

— Попросил! Он сам дал. Сказал: «Пусть дома цветёт. Это полезно».

Феликс подходит к подоконнику, касается листа герани. Живой. Настоящий.

На столе — стопка чистых листов, новые карандаши и краски. Чонин, оказывается, заказал по интернету — лежат аккуратной коробкой. На кровати — тот самый плюшевый лис и плюшевый хорёк. Сидят рядом, как будто дружат.

Феликс (голос дрожит, но не от боли — от чего-то другого):

— Вы всё это… для меня?

Бан Чан (прислонился к дверному косяку):

— Мы ждали тебя две недели. У нас было много времени, чтобы подготовиться.

Феликс опускается на край кровати. Смотрит на герань. На карандаши. На игрушки.

— Я не знаю, что сказать.

Хёнджин садится рядом.

— Ничего не говори. Просто… оставайся.

Феликс утыкается лицом ему в плечо. Не плачет. Просто дышит. Ровно, спокойно. В груди — не пустота. В груди — тепло, как от чашки чая зимой.

---

Сцена 6. Вечер. Общая гостиная.

Они сидят все вместе. Бан Чан готовит ужин — простую пасту, потому что Феликс говорил, что устал от больничной еды. Хан разбирает коробку с красками и раскладывает по цветам. Чонин листает книгу, но не читает — просто сидит рядом, чтобы быть частью.

Феликс сидит на диване, укрытый пледом. Хёнджин — рядом. На коленях у Феликса — лист бумаги и карандаш.

Хан (замечает):

— Что рисуешь?

Феликс поднимает лист. Там — герань. Но не та, с подоконника. Другая. Большая, цветущая, с множеством красных бутонов. А вокруг — пять маленьких фигурок, держащихся за руки.

Хан (тихо):

— Это мы?

— Ага.

— Почему мы держимся за руки?

— Потому что если один отпустит, остальные могут упасть. А я… я больше не хочу никого терять. И не хочу, чтобы теряли меня.

Чонин откладывает книгу. Смотрит на рисунок долго-долго.

Чонин (глухо):

— Можно я себе сфоткаю?

Феликс кивает.

Бан Чан (из кухни):

— Паста готова! Кто будет с сыром?

— Все будут с сыром, — кричит Хан. — Ты нас спрашиваешь?

Феликс смеётся. Тихо, негромко, но это смех. Настоящий.

Поздний вечер. Комната Феликса.

Все разошлись по своим комнатам. Феликс лежит в кровати, смотрит в потолок. Дверь приоткрыта — свет из коридора падает полоской на пол.

Хёнджин сидит у стены, на полу, спиной к кровати. Не уходит.

Феликс:

— Ты опять не уйдёшь?

— Неа.

— Я уже не в больнице. Я не сбегу.

— Знаю. Но я всё равно останусь. Привык уже.

Феликс молчит. Потом поворачивается на бок, смотрит на затылок Хёнджина.

— Хёнджин.

— М?

— Ты говорил, что любишь меня.

Хёнджин замирает. Не оборачивается.

— Говорил.

— Ты это… серьёзно?

Хёнджин поворачивается. В темноте видно только силуэт, но голос — серьёзный, без тени улыбки.

— Я никогда в жизни ничего не говорил серьёзнее, Ликс. И мне страшно. Потому что я не знаю, как любить человека, который хотел умереть. Я не умею лечить депрессию. Я только могу быть рядом. И бояться. И надеяться.

Феликс протягивает руку. Хёнджин берёт её. Переплетает пальцы.

— Мне тоже страшно, — шепчет Феликс. — Но когда ты рядом — страшно чуть меньше.

— Этого достаточно.

Они молчат. В комнате тихо. Слышно только, как на первом этаже Бан Чан моет посуду, а Хан поёт что-то под нос — фальшиво, но душевно. И где-то далеко лает собака. Мир продолжается. И Феликс — в нём.

Утро. Две недели спустя. Февраль переходит в март.

Феликс сидит в кабинете психиатра. Один. Хёнджин на этот раз остался в приёмной — сказал, что «вы уже большие мальчики, справитесь».

Андрей Сергеевич смотрит на него поверх очков.

— Ну, Феликс. Две недели дома. Как оно?

— По-разному. Бывают дни, когда я не хочу вставать. Бывают дни, когда я рисую с утра до вечера. Бывает, что ссорюсь с кем-то из-за ерунды. Но… я больше не хочу умирать. Это главное. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Даже если тяжело. Даже если страшно. Я хочу.

Психиатр кивает. Долго молчит. Потом говорит:

— Я помню вас в первый день. Вы сидели в этом кресле, сжавшись в комок, и смотрели в окно так, будто искали, откуда прыгнуть. А теперь вы сидите с расправленными плечами. Вы смотрите на меня. Вы говорите о будущем. Это — не таблетки, Феликс. Это вы.

Феликс смотрит в окно. За окном — март, солнце, и на подоконнике кабинета — та самая герань, от которой он отсадил черенок для своей комнаты.

— Можно мне её сфотографировать? — просит Феликс. — Для сравнения. Когда вырастет моя.

— Конечно.

Феликс достаёт телефон, делает снимок. Красный цветок. На фоне мартовского солнца.

Выходит в коридор. Хёнджин ждёт на том же пластиковом стуле. Встаёт.

— Ну что?

— Сказал, что я молодец.

— Я знаю, — Хёнджин улыбается. — Пойдём? Чан-хён обещал испечь печенье к твоему возвращению.

— Печенье? — Феликс оживляется. — С шоколадом?

— С шоколадом и с корицей. Я просил.

— Ты — лучший.

— Я знаю, — повторяет Хёнджин, протягивает руку.

Феликс берёт. Не задумываясь. Просто. Естественно. Как будто так и должно быть.

Они идут к выходу. Солнце светит в окна коридора.

Эпилог. Три месяца спустя. Май.

Комната Феликса. На подоконнике — герань. Та самая, от черенка. Расцвела. Ярко-красная, настоящая, живая.

На стене — рисунки. Больше нет тьмы. На них — друзья, цветы, город, море, звёзды. И синие кеды, нарисованные в самых разных ракурсах — смешные, трогательные, любимые.

Феликс сидит на кровати, в обнимку с плюшевым хорьком. Напротив — Хёнджин, Хан, Чонин, Бан Чан. Смотрят какую-то глупую комедию, смеются. Чонин кидает попкорн в Хана. Бан Чан делает замечание, но сам улыбается.

И внутри Феликса — не пустота. И даже не просто надежда.

Внутри — жизнь.

Хрупкая. Несовершенная. Иногда болезненная.

Но — его собственная.

Он смотрит на герань. Красный бутон раскрылся полностью. Феликс улыбается.

— Что? — спрашивает Хёнджин, замечая его взгляд.

— Ничего, — Феликс поворачивается к нему. — Просто… цветёт.

— Много их ещё будет, — Хёнджин кивает на окно. — Весна же.

Феликс смотрит на окно. За ним — зелёные деревья, синее небо и солнце, которому не нужно пробиваться сквозь тучи. Оно здесь. Оно светит.

— Весна, — повторяет Феликс. — Я и забыл, какая она.

— Теперь вспомнишь, — тихо говорит Хёнджин.

Феликс кивает. Берёт карандаш. Начинает рисовать. Снова герань. Но уже не больничную. Домашнюю. Свою.