Тёмно-синие кеды

Утро. Палата Феликса. 11:20.

Феликс спит. Настоящий сон — не провал в темноту, не забытьё после таблеток, а именно сон. Дышит ровно. Щека прижата к подушке.

Хёнджин сидит на краю кровати, смотрит в телефон. Входит — без стука, осторожно — медсестра.

— К нему пришли, — шепчет. — Сказали, что друзья. Трое.

Хёнджин кивает, выходит в коридор.

Коридор психиатрического отделения.

Они стоят у поста медсестры. Бан Чан — в чёрном пальто, под глазами круги, сжимает в кармане чётки (не молился года три, но сегодня нащупывал их всю дорогу). Чонин — в растянутом свитере, волосы не уложены, пальцы в карманах, но костяшки сжаты. Хан — без улыбки, нет той самой «лисьей» улыбки, которая была его визиткой. Просто стоит, прислонившись к стене.

Бан Чан (первым нарушает тишину):

— Как он?

Хёнджин:

— Спит. Впервые по-настоящему. Психиатр был. Сказал, что депрессия с психотикой. И что он не опасен для себя, если не один.

Хан (голос севший):

— То есть он не…

— Нет, — Хёнджин смотрит ему прямо в глаза. — Он согласился на таблетки. И на разговоры. Он не ложится в стационар, но будет ходить к врачу. Я с ним.

Чонин (выдыхает, будто до этого не дышал):

— Спасибо. Что ты был… что ты был там.

— Я не был, — вдруг резко отвечает Хёнджин. — Я опоздал. Я не успел на мост. Мне повезло, что он сам не прыгнул. Не благодарите меня. Я просто… — голос ломается, но он берёт себя в руки, — я просто больше не уйду.

Бан Чан закрывает глаза на секунду. Потом открывает.

— Можно мы его увидим? Просто… увидим. Не надо разговоров. Я просто хочу убедиться, что он…

— Я спрошу.

Хёнджин исчезает в палате.

Палата Феликса. Через минуту.

Феликс сидит на кровати, натянув одеяло до подбородка. Вид — сонный, потерянный, но глаза уже не те, что вчера. В них нет той абсолютной пустоты. Есть страх. И есть усталость.

— Они хотят войти, — говорит Хёнджин с порога.

Феликс молчит долго. Смотрит на свои колени.

Феликс (тихо):

— Бан Чан… он наверняка винит себя.

— Ага.

— Хан — тот вообще не спал. Я знаю его. Он улыбается, когда страшно.

— Тоже верно.

— А Чонин… Чонин пришёл. Хотя я ему вчера накричал в трубку. Сказал, что он «не понимает», и бросил.

Феликс закрывает лицо руками.

— Как я буду им в глаза смотреть?

Хёнджин садится рядом. Не обнимает. Просто кладёт ладонь на одеяло — рядом с рукой Феликса. Не навязывается. Ждёт.

— Ты им скажешь: «Мне плохо. Помогите». И они помогут. Потому что они твои люди, Ликс. Не зрители. Не судьи. Твои.

Феликс убирает руки. Красные глаза. Смотрит на дверь.

— Пусть заходят.

Палата. Они входят.

Бан Чан — первым. Останавливается в трёх шагах от кровати, будто боится подойти ближе, сломать, спугнуть.

Чонин — за ним. Руки в карманах, но дрожат.

Хан — последним. Закрывает за собой дверь. Прислоняется к ней спиной, будто держит оборону.

Тишина. Тяжёлая. До звона в ушах.

Бан Чан (голос — как треснувшее стекло):

— Феликс.

Феликс смотрит на него. Губы дрожат.

— Чанни-хён… я… — не может договорить.

Бан Чан делает шаг. Второй. Третий. Опускается на колени прямо перед кроватью. Хватает руки Феликса — холодные, тонкие, с синими венами.

— Не надо ничего говорить, — шепчет. — Не надо. Я не спрошу «почему». Я не спрошу «как ты мог». Я просто… — он прижимает руки Феликса к своему лбу. — Я просто очень рад, что ты здесь. Что ты дышишь. Что я могу на тебя смотреть.

Феликс всхлипывает.

Чонин (вдруг, хрипло):

— Я не злюсь на тебя за тот звонок, Ликс. Ни капли. Ты был прав — я не понимал. Но я хочу понять. Я хочу научиться. Просто… дай мне шанс. Дай нам шанс.

Феликс кивает. Слёзы текут по щекам, но он не прячет лицо. Не отворачивается.

Хан отклеивается от двери. Подходит. Садится на пол прямо у кровати, кладёт голову на край матраса.

— Я сегодня не улыбался, — говорит тихо. — Совсем. Даже когда медсестра сказала, что у неё кошка родила пятерых. Я не улыбнулся. Потому что моя улыбка… она для вас. Для всех вас. Без тебя она не работает.

Феликс тянется рукой, касается волос Хана.

— Ты дурак, Чонсон.

— Знаю, — Хан накрывает его ладонь своей. — Но теперь твой дурак.

Палата. Чуть позже.

Они сидят все вместе. Кто на кровати, кто на стульях, кто на полу. Хёнджин так и не отпустил руку Феликса — и никто не делает замечания.

Бан Чан (вздыхает, трёт лицо):

— Врач сказал, тебе нужен режим. Еда, сон, прогулки. И чтобы кто-то был рядом.

Хёнджин:

— Я буду. Но я не смогу 24/7. Я тоже живой человек, извините.

Бан Чан смотрит на него серьёзно.

— Мы составим график. Кто-то всегда будет с ним. Днём, ночью, неважно. Я первым дежурю сегодня.

Феликс (тихо, виновато):

— Я не ребёнок…

Хан (не поднимая головы с матраса):

— А мы не няньки. Мы просто… остаёмся рядом. Потому что нам самим страшно без тебя.

Чонин (достаёт телефон):

— Я блокирую все свои расписания на неделю. Пусть менеджер орёт.

Бан Чан (усмехается, устало):

— Присоединяюсь.

Феликс смотрит на них. На каждого по очереди. Бан Чан — на коленях у кровати, Чонин — разблокирует телефон, Хан — лбом упирается в матрас, Хёнджин — держит за руку.

— Вы ненормальные, — шепчет Феликс.

— И это ты нам говоришь? — фыркает Чонин.

Кто-то смеётся. Первый смех за долгое время. Кислый, надорванный, но — настоящий.

Коридор. Вечер. 18:40.

Бан Чан и Хёнджин стоят у окна. Остальные — в палате. Феликс заснул — на этот раз в обнимку с плюшевым лисом, которого Хан притащил из дома («он мой, но ему полезно будет побыть с тобой»).

Бан Чан:

— Ты как?

Хёнджин опирается на подоконник. Смотрит в окно.

— Я почти двое суток не спал. Потому что боялся, что он перестанет дышать во сне. Это… неправильно. Я не смогу так жить. Но я не знаю, как по-другому.

Бан Чан кладёт руку ему на плечо.

— Поэтому мы и здесь. Четверо — чтобы ты тоже мог выдохнуть. Не геройствуй в одиночку, Хёнджин. Это не фильм.

Хёнджин закрывает глаза.

— Я люблю его, Чан-хён. Так, что сердце болит. Не метафорически — физически болит.

— Я знаю, — тихо отвечает Бан Чан. — Я вижу.

— А если не получится? Если таблетки не помогут? Если он однажды…

Бан Чан резко разворачивает его за плечи.

— Не смей. Даже не думай об этом. Мы не дадим. Ты слышишь? Мы. Не. Дадим.

Хёнджин кивает. Сглатывает ком.

— Ладно. Ладно.

Они возвращаются в палату. Феликс спит. Хан сидит на полу, прислонившись к кровати, тоже почти спит. Чонин листает книгу при тусклом ночнике.

Бан Чан садится в кресло у двери. Смотрит на спящего Феликса. Достаёт чётки. Перебирает пальцами. Не молится — но в голове одна мысль: «Только живи. Пожалуйста. Только живи».

Утро следующего дня. 8:15.

Феликс просыпается — и на секунду забывает, где находится. Потом видит: у стены на матрасе спит Хёнджин, свернувшись калачиком. В кресле — Бан Чан, голова запрокинута, рот приоткрыт. На полу — Хан, укрытый чьей-то курткой. Чонин сидит на подоконнике, смотрит в окно.

Чонин (оборачивается, замечает, что Феликс открыл глаза):

— Доброе утро.

— Ты не спишь?

— Не хотел оставлять вас всех. Вдруг кто-то упадёт с кровати.

Феликс слабо улыбается.

— Ты тоже ненормальный.

— Я в курсе, — Чонин спрыгивает с подоконника, подходит, протягивает стакан воды. — Пей. И таблетку. Хёнджин сказал, что без таблетки тебя не выпускать.

Феликс берёт стакан. Смотрит на маленькую белую таблетку на ладони.

— Страшно.

— Знаю. Но она — не враг. Она — костыль. Пока твои ноги не окрепнут.

Феликс глотает. Запивает. Морщится — горько.

Чонин садится рядом на край кровати.

— Я горжусь тобой, — тихо говорит. — Не за подвиг. За то, что ты всё ещё здесь. И за то, что глотаешь эту гадость.

Феликс отворачивается. Скрывает слёзы.

— Я не заслуживаю…

— Не начинай, — Чонин мягко, но твёрдо перебивает. — Никто не «заслуживает» депрессию. Это не наказание. Это болезнь. Ты не виноват, что заболел. Но ты молодец, что лечишься.

Феликс сжимает край одеяла.

— Откуда ты такой умный взялся?

— Книжки читаю, — Чонин пожимает плечами. — И с вами живу. Это лучше любого университета.

Сцена 8. Палата. Чуть позже. Все проснулись.

Хёнджин (протирает глаза, видит, что Феликс сидит с таблеткой во рту):

— Ты выпил?

— Ага.

— Без меня?

— Ага.

Хёнджин моргает. Потом — улыбается. Впервые за трое суток.

— Молодец.

Феликс смотрит на него. Тихо, вполголоса, чтобы остальные не слышали:

— Я обещал тебе, дураку. А я держу обещания.

Хёнджин тянется, целует его в лоб. Коротко. Тепло. Будто ставит печать.

— Держи. И я буду.

Хан (не открывая глаз):

— Если вы сейчас начнёте целоваться при всех — я встану и уйду.

— Не начнём, — хором отвечают Феликс и Хёнджин, переглядываются и одновременно фыркают.

Чонин (со своего места):

— Они уже начали. Просто без губ.

Бан Чан (потягивается, хрустит шеей):

— Дети. Все вы дети. Даже я. Особенно я.

Феликс смотрит на всю эту картину: пятеро парней в маленькой палате, кто-то не спал, кто-то плакал, кто-то принёс плюшевого лиса, а кто-то готов ночевать на полу.

И внутри — не пустота. Что-то другое. Хрупкое. Неуверенное.

Но живое.

Феликс (тихо, себе под нос, но все слышат):

— Спасибо… что вы есть.

Бан Чан (мягко):

— Всегда, Лисёнок. Всегда.

Эпилог. Через три дня. Кабинет психиатра.

Андрей Сергеевич смотрит на Феликса. Тот сидит в том же кресле. Хёнджин — на подлокотнике.

Психиатр:

— Как таблетки?

— Противно. И голова кружится.

— Это пройдёт. Что ещё?

Феликс молчит. Потом достаёт из кармана сложенный листок. Разворачивает. Там — рисунок. Пять фигурок. У одной — маленькое сердечко на груди. У другой — лисьи уши. Третья — с кроличьими зубами. Четвёртая — с намёком на хвост хорька. Пятая — просто большая, как скала.

— Я раньше рисовал только тьму, — говорит Феликс. — А это… это они. Мои.

Психиатр долго смотрит на рисунок. Потом переводит взгляд на Феликса.

— Знаете, Феликс, что я вижу?

— Что?

— Не таблетки. Не терапию. Не диагноз. Я вижу, как человек учится держать свет.

Феликс сжимает руку Хёнджина.

— Пока только учусь.

— Этого достаточно, — говорит психиатр. — Этого более чем достаточно.

За окном — серое зимнее небо. Но в щель между облаками снова пробивается луч. Слабый. Настоящий.

Феликс смотрит на него и не отворачивается.