Тёмно-синие кеды

Время: Утро. 9:47.

Место: Больница. Кабинет психиатра на третьем этаже.

Контекст: После ночи в палате Феликс впервые за долгое время поспал больше четырёх часов. Проснулся от того, что медсестра принесла завтрак. Хёнджин спал рядом, не выпуская его руки. Сейчас их позвали — обоих. Феликс сначала отказался, сказал, что «не хочет говорить с чужим дядей о своих чувствах». Хёнджин сказал: «Я пойду с тобой. Если захочешь молчать — будем молчать вместе. Если захочешь уйти — уйдём». Феликс согласился.

Интерьер. Коридор психиатрического отделения. Здесь всё иначе, чем в обычной больнице. Стены выкрашены в тёплый бежевый — не в больнично-зелёный. На стенах — репродукции картин (Ван Гог, «Звёздная ночь»). Пахнет не антисептиком, а чем-то нейтральным, почти домашним.

Феликс сидит на пластиковом стуле у двери кабинета. На нём — больничная пижама (свою одежду забрали на стирку после моста), слишком большая, болтается на плечах. Кеды — те самые, синие — он надел. Не захотел оставлять в палате.

Хёнджин сидит рядом. Переодет в чистое — Джисон привёз вещи ночью. На руке — свежий пластырь от капельницы. Под глазами — тени. Он не спал почти двое суток, но держится.

Феликс (смотрит на дверь кабинета, говорит тихо):

— Я не хочу туда.

Хёнджин (берёт его за руку):

— Я знаю.

— Они начнут задавать вопросы. Про мост. Про Чанбина. Про Минхо. Про то, почему я… — он замолкает.

— Ты можешь не отвечать.

— Тогда зачем идти?

Хёнджин пожимает плечами.

— Чтобы показать им, что ты не сдался. Что ты здесь. Что ты согласился прийти — это уже победа.

Феликс медленно выдыхает. Сжимает пальцы Хёнджина.

— Ты зайдёшь со мной?

— Скажут — выйду. Не скажут — останусь.

Дверь открывается. Выходит медсестра — молодая женщина с добрым лицом.

— Ли Феликс? Вас приглашают.

Феликс встаёт. Хёнджин — следом. Они заходят вместе.

Интерьер. Кабинет небольшой, но не тесный. Есть стол, два кресла, кушетка у стены (никто не предлагает на неё ложиться). На подоконнике — живой цветок в горшке (герань). На стене — диплом и календарь с котиками.

За столом сидит психиатр. Мужчина, лет сорока пяти, с мягкой бородой и внимательными глазами. На нём — свитер, не халат. Он не выглядит как «врач». Он выглядит как усталый, но добрый человек, который многое видел.

Психиатр (кивает на кресла):

— Садитесь, пожалуйста.

Феликс садится в кресло. Хёнджин садится на подлокотник — с краю, как будто готов в любой момент встать и уйти.

Психиатр замечает это, но ничего не говорит. Только чуть улыбается уголками губ.

— Меня зовут Андрей Сергеевич. Я здесь, чтобы поговорить, а не ставить диагноз с порога. Вы не обязаны отвечать на все вопросы. Вы не обязаны говорить правду, если не готовы. Вы не обязаны оставаться, если захотите уйти. Договорились?

Феликс кидает короткий взгляд на Хёнджина. Тот чуть сжимает его плечо.

Феликс (тихо):

— Договорились.

Психиатр (откидывается на спинку стула, не берёт ручку, не записывает — пока просто смотрит):

— Расскажите, как вы себя чувствуете сегодня. Не вчера. Не на мосту. Сегодня. Сейчас.

Феликс долго молчит. Смотрит в окно. Потом на свои руки.

Феликс:

— Устал. Очень. Будто внутри пустота. Не больно — именно пусто. И… странно.

— Странно — это как?

— Я не ожидал, что буду здесь. Не ожидал, что… меня вытащат. Что я соглашусь на разговор. Я был готов умереть вчера. А сегодня я сижу в кресле, и на подоконнике цветок, и этот парень рядом, и я… — он запинается, — я не знаю, что с этим делать.

Психиатр (кивает, спокойно):

— Это нормально. Когда человек готовится к смерти, а остаётся жить — случается дезориентация. Мир не совпадает с ожиданиями. Это пройдёт.

Феликс (вдруг резко):

— Вы скажете моим друзьям, что я ненормальный? Закроете меня в психушку?

Психиатр (медленно, чётко):

— Ничего подобного. Во-первых, вы не «ненормальный». У вас тяжёлая депрессия, скорее всего, с психотическими симптомами. Это диагноз, как грипп или перелом. Его лечат. Во-вторых, госпитализация без вашего согласия возможна только если вы представляете непосредственную опасность для себя или других. Вы сейчас представляете?

Феликс смотрит на Хёнджина. Потом на свои синие кеды.

Феликс:

— Я не знаю. Я вчера… да. А сегодня не знаю.

Психиатр (мягко):

— Этого достаточно, чтобы не госпитализировать принудительно. Но я настоятельно рекомендую вам лечь в отделение на неделю-другую. Понаблюдаться. Начать терапию. Это не клетка, Феликс. Там такие же парни и девушки, как вы. Кому-то плохо. Кто-то учится жить заново.

Феликс сжимает подлокотники кресла. Костяшки белеют.

Хёнджин (вмешивается впервые, голос спокойный, но твёрдый):

— А если он не ляжет? Что тогда?

Психиатр (смотрит на Хёнджина внимательно):

— Тогда он будет ходить ко мне на амбулаторный приём два-три раза в неделю. Плюс — антидепрессанты. Плюс — кто-то, кто будет рядом и проследит, чтобы он их принимал. Плюс — строгий режим сна и еды. Плюс — запрет на алкоголь и любые стимуляторы. И плюс — если я увижу ухудшение, госпитализация всё равно произойдёт, но уже с его согласия или без. Я за жизнь, Феликс. Мне не нужны красивые отчёты о смертях.

Феликс отворачивается к окну.

Долгая тишина.

Феликс (не оборачиваясь):

— Я вижу мёртвых.

Психиатр не меняет лица. Не удивляется. Не пугается.

Психиатр:

— Расскажите.

— Чанбин и Минхо. Мои друзья. Они умерли. Один — в аварии? Нет. Другой?.. Неважно. Важно то, что они приходят. Чанбин молча стоит в дверях. Минхо сидит на подоконнике и говорит, что на том конце моста не больно. Я знаю, что это не они. Знаю, что это моя голова. Но я всё равно… вижу.

Психиатр (тихо):

— Это называется «психотические симптомы депрессии». Чаще всего — при тяжёлой утрате. Ваш мозг пытается справиться с болью, создавая образы. Они не настоящие. Но ваше страдание — настоящее. Это мы и будем лечить. Не «прогонять духов», а возвращать вам способность отличать боль воображения от реальности.

Феликс поворачивается. На его глазах — слёзы.

Феликс:

— А если я не хочу их отпускать? Если это всё, что от них осталось?

Психиатр (наклоняется вперёд):

— Они останутся в вашей памяти. В ваших рисунках. В синих кедах, которые вы носите. Но они перестанут мучить вас из-под подоконника. Вы достойны не мучиться, Феликс.

Феликс закрывает лицо руками. Плечи трясутся.

Хёнджин не выдерживает — сползает с подлокотника, встаёт на колени перед креслом, берёт руки Феликса в свои.

Хёнджин (тихо, только для Феликса):

— Эй. Ликсюша. Посмотри на меня.

Феликс поднимает голову. Красные глаза. Мокрые щёки.

— Я здесь. Я живой. Я не уйду. Даже если ты меня прогонишь. Даже если твоя голова будет говорить тебе, что я — очередная галлюцинация. Я настоящий. Чувствуешь?

Он прикладывает ладонь Феликса к своей щеке. Кожа тёплая. Живая.

— Это я. Хван Хёнджин. Твой хорёчек. Больной на всю голову и влюблённый в тебя.

Феликс всхлипывает. Потом — неожиданно — смеётся. Горько, сквозь слёзы.

— Ты идиот.

— Знаю.

Он убирает руки с лица Феликса, вытирает большим пальцем его слёзы. Не стесняясь психиатра.

Психиатр (мягко):

— Такие люди, как ваш друг — лучшее лекарство, Феликс. Но и их ресурс не бесконечен. Поэтому нужен ещё и врач. Что вы решаете?

Феликс смотрит на Хёнджина. Потом на психиатра. Потом на герань на подоконнике.

Феликс (голос севший, но твёрже, чем утром):

— Я не лягу в больницу. Я не хочу быть запертым. Но я буду приходить. И таблетки… я буду пить. Если Хёнджин будет напоминать. — он поворачивается к Хёнджину, смотрит с вызовом, но в глазах — страх: — Будешь?

Хёнджин (усмехается):

— Каждое утро и каждый вечер. Буду стоять над душой, пока не проглотишь.

Психиатр (кивает, открывает ящик стола, достаёт рецепт):

— Тогда договорились. Я выписываю антидепрессант. Начнём с малой дозы. Первые дни может быть хуже — это нормально. Если станет невмоготу — звоните в скорую или мне. — он протягивает визитку. Там номер телефона и имя.

Феликс берёт визитку. Дрожащими пальцами. Кладёт в карман пижамы.

Феликс (тихо):

— Спасибо.

Психиатр (улыбается):

— Я здесь для этого.

Они выходят в коридор. Феликс медленно идёт к лифту. Хёнджин — рядом, рука на пояснице — поддерживает, не давит.

Феликс (останавливается у окна в конце коридора):

— Я согласился.

— Ага.

— На таблетки.

— Ага.

— И на разговоры с дядей с котиками на календаре.

— Ага, — Хёнджин прячет улыбку.

Феликс поворачивается к нему. В глазах — не пустота. В них — что-то новое. Хрупкое. Неуверенное. Но живое.

Феликс:

— Я делаю это не для себя.

Хёнджин замирает.

Феликс:

— Я делаю это для тебя. Чтобы ты не бегал больше по мостам с больным сердцем. Чтобы ты не боялся засыпать. Чтобы… чтобы у тебя была причина не умирать вместе со мной. Я — эгоист. Я знаю. Но если ты сказал, что любишь меня — то будь добр, живи ради этого. А я… я попробую ради тебя.

Хёнджин смотрит на него. В груди — тепло, которое не имеет ничего общего с сердечной болью. Это другое. Это то, ради чего стоит бежать по утрам.

Хёнджин (тихо):

— Ты не эгоист. Ты — мой.

— Твой хорёчек, — напоминает Феликс, и впервые его голос звучит почти игриво.

— Сам ты хорёчек, — смеётся Хёнджин.

Они идут к лифту. Руки соприкасаются. Хёнджин не берёт за руку — ждёт. И через секунду Феликс сам вплетает свои пальцы в его.

Лифт открывается. Они заходят.

Двери закрываются

В палате Феликс впервые за долгое время берёт в руки карандаш. Не для того, чтобы рисовать тьму. Он рисует герань — ту самую, с подоконника в кабинете психиатра. Красную, живую, настоящую.

Хёнджин сидит рядом, смотрит.

— Почему цветок? — спрашивает.

— Потому что он выживает даже зимой. На подоконнике. В больничном кабинете. Без солнца. Мне это… близко, — Феликс заканчивает рисовать, смотрит на свой рисунок. — Мы сможем? Выжить?

Хёнджин касается его плеча.

— Мы уже выживаем. Смотри.

Он показывает на окно палаты. За ним — серое зимнее небо, но в одном месте облака разошлись, и сквозь них пробивается солнечный луч.

Слабый. Но настоящий.