Тёмно-синие кеды

Феликс медленно оседал на пол, и Хёнджин поймал его за мгновение до того, как голова коснулась плитки. Холодный. Слишком холодный. Прозрачность уже поднялась от пальцев до запястий — кожа Феликса стала как тонкий лёд, сквозь который виднелись синие нити вен.

— Не засыпай, — хрипло сказал Хёнджин, удерживая его за плечи. — Феликс. Смотри на меня.

Глаза Феликса были открыты, но белые, как молоко. В них отражалось небо — то самое, из пограничного пространства. «Нулевой цикл» уже тянул его, раз за разом, с каждым ударом сердца.

— Я… — губы Феликса шевельнулись, но голос шёл будто издалека, из-под воды. — Я не хочу уходить. Но он сильнее.

— Нет, — Хёнджин прижал его лоб к своему. — Не сильнее. Ты слышал Чанбина? Он сказал: «Нулевой цикл» — ошибка. А мы — нет. Мы — исправленная версия. Не идеальная, не по инструкции, а настоящая. И сейчас я докажу.

Чан застыл в дверях с телефоном в руке — вызов уже шёл, но никто не отвечал. Он видел, как Хёнджин дрожит, но не от холода, а от решимости, которую невозможно подделать.

— Что ты делаешь? — спросил Чан.

— То, чего «Нулевой цикл» не умеет, — ответил Хёнджин, не отрывая взгляда от лица Феликса.

Он медленно, как в замедленной съёмке, провёл кончиками пальцев по щеке Феликса — от скулы до подбородка. Лёд под его руками не треснул, но потеплел. На миллиметр. На одно дыхание.

— Феликс, — сказал Хёнджин. — Я не умел любить. Меня не учили. В моей памяти, в моих кодах, в моих инструкциях этого слова не было. Но когда я увидел тебя впервые — в том коридоре, в синих кедах, с грязью на коленках и улыбкой, от которой можно ослепнуть — я понял, что сломался. Не как программа. Как человек. Ты сделал из меня человека.

По щеке Феликса стекла слеза — тёплая, живая, не ледяная.

— Не уходи, — прошептал Хёнджин. — Пожалуйста. Я всю жизнь (сколько бы её ни было) выполнял приказы. Сейчас я отдаю свой. Ты. Останься.

И он поцеловал его.

Не нежно — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что накопилось за недели комы, за годы молчания, за часы, когда часы Casio отсчитывали время до катастрофы. Хёнджин целовал Феликса так, будто это был последний раз — и единственно возможный. Его пальцы вцепились в волосы Феликса, губы дрожали, и в этом дрожании не было ни капли кода — только кровь, только страх, только любовь, которую нельзя запрограммировать.

Феликс ответил. Сначала слабо, как сквозь сон — приоткрыл рот, вздохнул, и в этот вздох Хёнджин впустил всё тепло, что у него было. Он целовал его снова и снова — уголок губ, скулу, закрытое веко, мокрое от слёз, потом снова губы, глубже, настойчивее, переплетая пальцы с похолодевшими пальцами Феликса.

— Чувствуешь? — шептал Хёнджин между поцелуями. — Это я. Не код. Не «Нулевой цикл». Не первая версия. Это Хван Хёнджин, который выбрал тебя. Который всегда выбирал только тебя.

Феликс вдруг резко выдохнул — и прозрачность поползла назад, от запястий к локтям, от лица к шее. Его глаза очищались: сначала появились радужки — карие, живые, расширенные, — потом зрачки, потом слёзы, настоящие, горячие.

— Хёнджин, — прошептал он, хватая ртом воздух. — Ещё. Пожалуйста. Ещё.

И Хёнджин повиновался.

Он целовал его мягче теперь, почти нежно — водил губами по его губам, касался кончиком языка, дразнил, успокаивал, наполнял теплом. Руки Феликса нащупали его спину, вцепились в ткань толстовки, подтянули ближе — так, что между ними не осталось воздуха, только стук двух сердец, которые не синхронизированы, но бьются ради одного и того же.

— Не отпускай, — выдохнул Феликс ему в губы.

— Никогда, — ответил Хёнджин. — Даже если «Нулевой цикл» придёт с армией зеркал. Даже если весь мир решит, что я глюк. Ты — моя реальность.

Чан осторожно положил трубку — никто не ответил, но уже и не нужно. Герань на подоконнике стояла ровно, листья блестели от утренней росы, а сломанный вчера лист снова стал зелёным — живым.

— Я люблю тебя, — сказал Хёнджин, утыкаясь лбом в плечо Феликса.

— Знаю, — ответил Феликс, гладя его по затылку, перебирая тёмные пряди. — Я всегда знал. Просто боялся поверить.

— А теперь?

Феликс усмехнулся — той самой улыбкой, ради которой Хёнджин, возможно, и был создан.

— Теперь — иди сюда. Поцелуемся ещё раз. Для надёжности.

И они целовались до тех пор, пока за окном не встало солнце — яркое, настоящее, не из зеркала.

«Нулевой цикл» наблюдал из трещины в стекле. Но почему-то не приближался.

Может, потому что даже он знал: любовь, которая стала реальностью, сильнее той, что осталась тенью.