ЗАПРЕТНЫЙ УЗЕЛ

Navai - Эгоист

Долго идти ей не пришлось. Я быстрыми, стремительными шагами помчался за ней.

- Сядь в машину! - раскатился над пустой дорогой мой громкий, злой голос. - Я кому говорю?! Мари, блять, не доводи меня!

- Отстань от меня! - крикнула она через плечо, даже не замедляя шаг и упрямо шагая по гравию. - Я с тобой никуда больше не поеду!

- Ты сошла с ума?! - я догнал ее в три широких шага, хватая за локоть и заставляя развернуться к себе. Мое дыхание было тяжелым, а пальцы сжались на ее руке как стальные тиски. - Куда ты собралась идти посреди ночи на темной трассе?!

- Не твое дело! Сама доберусь! Попутку поймаю. - попыталась она яростно вырвать руку, но с таким же успехом можно было пытаться сдвинуть с места скалу.

От ее слов про попутку я буквально озверел. Лицо исказилось от неконтролируемой ярости.

- Не выводи меня, Мари! - рыкнул я, встряхнув ее за плечи так, что ее волосы растрепались. - Какая, нахрен, попутка?! Ты соображаешь своей головой, что ты несешь?! Ночью, одна, на глухом шоссе сядешь в машину к первому встречному?! Ты совсем страх потеряла?!

- Да даже с маньяком в попутке мне будет безопаснее и спокойнее, чем в одной машине с тобой! - выкрикнула она прямо мне в грудь, отчаянно упираясь ладонями в мои жесткие плечи.

Это была последняя капля. Я больше не стал тратить время на слова. Я просто молча, резко перехватил ее, начисто игнорируя ее возмущенные крики и попытки ударить меня. Я практически поволок ее обратно к своей бэхе.

- Отпусти! Пусти меня, дикарь! Ненавижу тебя! - брыкалась, извивалась, но я железной хваткой дотащил ее до задней двери, рывком распахнул ее и буквально затолкнул эту язву внутрь, на кожаное сиденье.

- Сиди здесь и не рыпайся, если не хочешь, чтобы я привязал тебя к сиденью! - тяжело бросил я напоследок и с грохотом закрыл дверь, заблокировав замки снаружи.

Через секунду я сам резко сел на водительское место. С силой крутанул ключ в замке зажигания - мотор бэхи мощно, хищно взревел. Я резко переключил передачу, ударил по газам, и машина с пробуксовкой, вылетая из-под колес гравием, рванула обратно на асфальт трассы.

В салоне воцарилась оглушительная, звенящая и леденящая тишина. Я намертво вцепился в руль обеими руками, глядя исключительно на дорогу перед собой, а она забилась в самый угол заднего сиденья. Мы мчались в темноту под покровом этого тяжелого, морозного молчания.

Я до упора вдавил педаль газа, заставляя машину буквально лететь по темной трассе. Костяшки пальцев на руле побелели, челюсти были сведены так, что ломило зубы. Злость все еще отравляла кровь, выжигая изнутри остатки здравого смысла. Меня трясло от ярости - от ее слов, от ее дикой выходки с попуткой, от этого ее вечного, невыносимого упрямства. Хотелось просто довезти ее до дома, сдать брату и уехать к чертовой матери, чтобы больше никогда не поддаваться на эти провокации.

Мы отъехали от места нашей остановки всего на пару километров, как вдруг сквозь глухой рокот мотора до моих ушей долетел странный, едва различимый звук.

Маленький, задушенный всхлип.

Я на секунду замер, прислушиваясь, и бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. То, что я там увидел, заставило мое сердце пропустить удар, а потом с грохотом рухнуть куда-то вниз.

Мари больше не злилась. Она не смотрела на меня волком. Она сжалась в крошечный комочек в самом дальнем углу огромного кожаного сиденья, поджав под себя ноги. Ее плечи мелко дрожали, а лицо она полностью закрыла ладонями, отчаянно, изо всех сил пытаясь не издавать ни единого звука. Она буквально душила собственный плач, стесняясь меня, боясь показать свою слабость, но слезы все равно проступали сквозь ее пальцы.

В эту секунду меня внутри резко передернуло. Вся моя ярость, вся эта спесь и праведный мужской гнев испарились в одно мгновение, словно их и не было. На их место пришло другое чувство - липкое, тяжелое, удушающее. Мне стало по-настоящему, до тошноты плохо.

Я посмотрел на эту маленькую девчонку в зеркале и впервые отчетливо осознал: это я довел ее до такого состояния. Это из-за меня, из-за моего бешеного напора, из-за моей грубости и пещерных замашек она сейчас сидит там, обиженная, напуганная и плачет в темноте. Я строил из себя ее защитника, а сам превратился в чудовище.

Слушать ее тихие, прерывистые всхлипы за спиной было физически невыносимо. Каждый этот звук бил мне прямо по мозгам сильнее любого удара. Ехать так дальше я просто не мог.

Я резко крутанул руль вправо, съезжая с основной трассы. Пересек разделительную полосу и направил машину по проселочной дорожке вглубь, ближе к раскидистым ночным деревьям, чтобы скрыться от фар редких проезжающих машин. Как только колеса зашуршали по траве, я плавно нажал на тормоз и полностью заглушил двигатель.

Фары погасли. Салон погрузился в плотный, густой полумрак, нарушаемый только тихим, прерывистым дыханием Мари.

Я несколько секунд сидел неподвижно, уставившись на лобовое стекло и пытаясь унять внутреннюю дрожь. Глубоко вздохнул, усмиряя остатки эмоций, а затем решительно отстегнул ремень безопасности.

Я открыл водительскую дверь, вышел в прохладный ночной воздух и в два шага оказался у задней двери. Тихо потянул ручку на себя.

Мари от звука открывающейся двери вздрогнула, еще сильнее вжимаясь в угол сиденья и не поднимая головы. Ей, наверное, казалось, что я сейчас снова начну орать или читать нотации.

Я молча забрался внутрь просторного салона на заднее сиденье и закрыл за собой дверь. Огромное пространство машины сжалось до размеров этой маленькой, темной зоны, где мы теперь находились вдвоем. Я сел на кожаный диван рядом с ней, чувствуя, как от ее близости и этого тихого плача у меня внутри окончательно трещит по швам вся моя хваленая железная броня.

Сидеть на заднем сиденье собственного автомобиля было для меня делом максимально непривычным. Обычно здесь располагались важные стопки документов, но сейчас пространство казалось сжатым до размеров одной-единственной вселенной, в центре которой находилась она. Я сидел неподвижно, затаив дыхание, и чувствовал себя невероятно неловко. Мои огромные габариты, привычка всегда доминировать и контролировать ситуацию здесь, рядом с этим дрожащим комочком, казались неуместными и даже топорными.

Салон затопила густая, осязаемая ночная прохлада, смешанная с тихим, прерывистым шмыганьем. Каждый ее вздох отзывался во мне глухими ударами под ребра. Проклятье, я ведь никогда в жизни ни перед кем не пасовал. Я умел жестко вести переговоры, ломать чужую волю, если это требовалось для дела, и никогда не испытывал жалости к тем, кто пытался встать у меня на пути. Но сейчас, глядя на то, как Мари прячет лицо в ладонях, я ощущал себя самым последним ублюдком на земле. Вся моя былая уверенность, вся эта ярость, кипевшая во мне на трассе, рассыпались в прах, оставляя после себя лишь удушающее чувство вины.

Я нерешительно двинулся в ее сторону. Кожаное сиденье под моим весом тихо скрипнуло. Я остановился, боясь напугать ее еще сильнее, но оставаться на расстоянии было выше моих сил. Ее беззвучные слезы буквально выжигали во мне все живое.

- Рыжик... - мой голос прозвучал непривычно тихо, хрипло, растеряв всю свою прежнюю стальную жесткость. В нем не осталось ни капли приказного тона, только глухая, щемящая беспомощность. - Ты чего?.. Ну же, не плачь. Я не могу больше на это смотреть. Пожалуйста.

Я подвинулся к ней еще ближе, почти вплотную, чувствуя, как от этого сокращения дистанции внутри все напряглось. Моя рука, тяжелая и привыкшая к совсем другой работе, медленно, с явным усилием потянулась к ее лицу. Мне самому было дико, странно и невероятно необычно прикасаться к ней вот так - без намека на агрессию, без желания подчинить или удержать силой. Мои загрубевшие пальцы, казались мне сейчас слишком грубыми для ее нежной кожи.

Я аккуратно, едва касаясь, положил ладони поверх ее запястий. Мари вздрогнула, но рук не убрала, лишь сильнее сжалась.

- Ну же, открой лицо, - шептал я, осторожно, сантиметр за сантиметром, убирая ее ладони от заплаканных глаз. - Не прячься от меня.

Ее пальцы были ледяными, и мне до безумия захотелось согреть их в своих руках. Когда мне наконец удалось отвести ее руки, я увидел, что она упорно отказывается смотреть на меня. Мари уставилась куда-то в одну невидимую точку перед собой, на обшивку двери, словно пыталась полностью абстрагироваться от моего присутствия. Ее ресницы были мокрыми, слипшимися от слез, а по бледным щекам все еще катились блестящие дорожки.

Я мягко перехватил ее пальцы одной рукой, а другой осторожно, с величайшей нежностью коснулся ее подбородка. Мои пальцы аккуратно зафиксировали ее лицо, и я плавно, но настойчиво повернул ее голову к себе, заставляя встретиться со мной взглядом.

- Пожалуйста, прости меня, - произнес я, глядя прямо в ее испуганные, полные слез глаза. Земля словно уходила из-под ног, когда я произносил эти слова. В моей жизни не было практики извинений, мое эго всегда шло напролом, но сейчас гордость капитулировала без боя. - Прости меня, дурака. Я виноват. Погорячился, наговорил лишнего... Больше такое никогда не повторится. Обещаю тебе. Больше я никогда не позволю себе так с тобой обращаться.

Мари замерла. Ее дыхание на секунду перехватило, а в глубине расширенных зрачков отразилось такое неподдельное, шоковое удивление, будто она только что услышала, как заговорили камни. Она смотрела на меня странным, невидящим взглядом, словно до конца не верила собственным ушам. В ее сознании, привыкшем видеть во мне только жесткого, саркастичного и опасного друга ее брата, эта моя уязвимость никак не укладывалась. Она явно искала подвох, пыталась понять, не издеваюсь ли я, но видела перед собой лишь мое абсолютно серьезное, полное искреннего раскаяния лицо.

Между нами оставалось всего несколько сантиметров. Я дышал тем же воздухом, что и она, улавливая каждое ее прерывистое дыхание. И в этой экстремальной, удушающей близости я просто пропал.

Я смотрел на ее заплаканное, раскрасневшееся лицо, и внутри меня разливалось что-то невероятно теплое, огромное и светлое. Сейчас, без своей привычной колючей маски, без язвительных шуточек и гордо вскинутого подбородка, Мари выглядела как самый настоящий, беззащитный ребенок. Обиженный, напуганный, слабый. Эта картинка - ее растрепанные локоны, припухшие губы, шмыгающий нос - была настолько трогательной и милой, что у меня внутри окончательно перевернулось все представление о самом себе.

Она меня обезоружила. Полностью. Без единого выстрела, без единого слова. Все мои внутренние барьеры, моя хваленая циничность, мой контроль и власть - все это разлетелось вдребезги перед этой девчонкой.

В этом слабом полумраке салона, куда едва пробивался лунный свет сквозь листву деревьев, ее красивое личико выделялось с какой-то невероятной, завораживающей четкостью. Я ловил взглядом каждую черту. И именно сейчас, в такой интимной, пугающей близости, я наконец-то отчетливо разглядел то, чего не замечал при дневном свете. Веснушки. Такие милые.

Я продолжал держать ее за подбородок, не в силах отпустить. Пальцы буквально горели от прикосновения к ее коже. Я понимал, что если сейчас сделаю еще одно мимолетное движение, если поддамся этому сумасшедшему импульсу и прижму ее к себе, то пути назад уже не будет. Она смотрела на меня, все еще сомневаясь, все еще боясь доверять, а я безмолвно умолял ее лишь об одном - поверить, что этот суровый, не умеющий любить человек, как она меня назвала, прямо сейчас окончательно и бесповоротно сдался в ее плен.