ЗАПРЕТНЫЙ УЗЕЛ

Bakr - Пятый нэп

Следующие пару дней выдались сумасшедшими. Работа на объектах требовала моего постоянного присутствия, переговоры шли одни за другими, и я практически не выпускал телефон из рук. Но сколько бы я ни загружал себя делами, в редкие минуты затишья мысли все равно предательски возвращались к Мари. Она засела у меня в голове так глубоко, как заноза, которую невозможно вытащить.

Мне нужно было контролировать ситуацию. И я нашел, как мне казалось, идеальный, абсолютно легальный повод.

Мне постоянно нужно было быть на связи с Тимуром по вопросам наших общих дел. Пару раз он не поднимал трубку - то ли был занят, то ли телефон бросил где-то. В обычное время я бы просто перезвонил ему позже. Но теперь мой мозг мгновенно цеплялся за эту оплошность. Я тут же набирал или писал Мари. Я убеждал себя, что это просто рабочая необходимость, обычный деловой повод узнать, где носит ее брата. Но на самом деле мне просто до безумия хотелось увидеть хотя бы одну строчку от нее на экране.

Вообще, у нас с Мари, конечно, давно были номера друг друга, да и в инсте мы были взаимно подписаны. Но без жесткой надобности мы никогда не общались. Так, сухие сообщения раз в полгода: либо она передаст какую-то информацию от Тимура, либо я предупрежу, во сколько мы приедем. Ну, изредка она могла скинуть мне в директ какой-нибудь дурацкий, чисто девчоночий рилс. Я в этих ее молодежных приколах и трендах все равно ничего не понимал, обычно просто кидал дежурный смайлик в ответ, и на этом наше общение заканчивалось.

Но сейчас все пошло наперекосяк.

Я отправлял ей короткое сообщение в мессенджере: «Мари, привет. Тимур у себя? Не могу дозвониться».

И дальше начинался цирк. Я открывал чат и видел, что она висит в сети. Зеленый кружок горит, она активно кому-то строчит, но мое сообщение даже не открывает. Час, два, три - полный игнор. В другие моменты бывало еще хуже: она заходила в чат, появлялась отметка «прочитано», и... тишина. Ни ответа, ни привета. Просто ледяное, демонстративное молчание.

Внутри меня в эти секунды поднималась глухая, темная ярость. Меня, взрослого мужика какая-то мелкая пигалица откровенно оставляла на прочтении! Но хуже злости была ревность. Дикая, собственническая ревность, которая тисками сжимала горло.

С кем ты там так увлеченно переписываешься в сети, Мари? Какой-то сопляк из твоего медицинского универа? Тюбик, который строчит тебе комплименты, пока ты динамишь мои сообщения?

Терпеть этот игнор долго я не собирался. Когда уровень моего раздражения переваливал за все допустимые границы, я просто нажимал на кнопку вызова и набирал ее номер напрямую. Пусть только попробует не взять трубку.

Один гудок. Второй. Сброс.

Эта язва просто скидывала мои звонки! Вместо разговора через секунду на экран прилетало текстовое уведомление. Сухое, обрубленное, без элементарного «привет» или «извини» . Она писала мне так, словно я был навязчивым коллектором, от которого хочется побыстрее отделаться:

Если Тимура нет дома, то «нет».

Или если я спрашивал, дома ли он вообще:

«Да».

А если я пытался зайти с другой стороны, спросить, как ее бедро или когда они собираются освободиться, ответ был еще более лаконичным и вымораживающим:

«Не знаю».

И все. Больше ни единого слова. Она наотрез отказывалась разговаривать со мной, перекрывая любой канал для нормального диалога. Ее сообщения были похожи на ледяные выстрелы в упор.

Я сидел в своем кожаном кресле, тупо глядя на эти буквы «н-е з-н-а-ю» на экране, и чувствовал, как у меня внутри все закипает. Что, блять происходит? Что изменилось за эти два дня? В субботу ночью в машине она сидела, краснела, выдавала двусмысленные намеки о своем возрасте, заставляя меня сходить с ума от вожделения, а сегодня включила такую стену льда, словно я ее злейший враг. Я ее чем-то обидел?

Я абсолютно не понимал логику ее поведения. Перебрал в голове все варианты: может, рана воспалилась? Может, Тимур что-то заподозрил и устроил ей допрос? Или я где-то перегнул палку со своей строгостью?

Ее внезапное, агрессивное безразличие било по моему мужскому эго сильнее любого отказа. Она сознательно выставляла между нами колючую проволоку, а я, как последний дурак, продолжал искать поводы, чтобы просто пробить эту глухую стену. Ловушка захлопнулась: мелкая коза полностью лишила меня покоя, и я понятия не имел, как вернуть контроль над этой чертовой ситуацией.

Под вечер я поехал на район к матери. Я как раз парковался у маминых ворот, собираясь зайти к ней после очередного тяжелого рабочего дня, как мне позвонила мать Тимура, тетя Зарема.

- Тамерлан, сынок! Если ты не занят, то приезжай с Тамарой к нам. Мы как раз стол накрыли, Тимур барана привез, шашлык пожарили, пирогов напекли. Никаких отказов не хочу принимать!

Внутри меня в ту же секунду что-то странно екнуло. Последние два дня я только и делал, что натыкался на ее ледяной игнор в телефоне, и перспектива увидеть эту невыносимую девчонку лицом к лицу одновременно пугала и манила меня с неведомой силой. Я хотел посмотреть ей в глаза, хотел понять, какого черта она устроила эту забастовку.

- Хорошо, теть Зарем, спасибо за приглашение. Сейчас маму заберу и придем, - ответил я, натягивая привычную спокойную улыбку.

Через минут двадцать мы с матерью уже проходили через просторный, ухоженный двор Тимура. Посреди двора, под большим навесом, заплетенным виноградной лозой, стоял огромный деревянный стол. На нем буквально не было свободного места: дымящиеся блюда с сочным, поджаристым шашлыком, горы свежей зелени, домашний сыр, теплые лепешки, соленья и несколько видов пирогов. Воздух был пропитан умопомрачительными ароматами, от которых у любого нормального человека потекли бы слюнки.

Но я был ненормальным. Мой взгляд, едва мы вошли, принялся судорожно сканировать пространство. Я осмотрел двор, веранду, открытую дверь кухни.

Ее не было.

Мы сели за стол. Моя мать и тетя Зарема тут же увлеклись бурной беседой о каких-то семейных делах, рецептах и общих знакомых. Мы с Тимуром и дядей Салманом сидели рядом, они то и дело подкладывали мне мясо, наливали прохладный морс и увлеченно рассказывали о том, как продвигаются дела.

Я слушал его, кивал, поддерживал разговор, но внутри меня росло тяжелое, липкое напряжение. Прошло полчаса, час, а Мари так и не появилась. Ее комната, окна которой выходили во двор, была темной. На вешалке у входа не было ее привычной маленькой сумки.

Обычно, когда я приходил, она хотя бы на минуту выходила из своей комнаты - пусть даже для того, чтобы съязвить, демонстративно фыркнуть или пройти мимо с гордо поднятой головой, обдав меня волной своего колючего презрения. Но сегодняшнее ее отсутствие казалось слишком преднамеренным. Она что, узнала, что я приду, и сбежала? Или до сих пор прячется там, наверху, заперевшись на все замки?

Не выдержав этой неопределенности, которая уже начинала выжигать мне внутренности, я дождался, пока остальные отвлекутся на очередной бурный спор, повернулся к Тимуру и как можно более небрежно, словно между прочим, спросил:

- Слышь, Тим... А мелкая где твоя? Что-то не видно ее сегодня. На учебе задержалась?

Тимур отправил в рот кусок лепешки, неторопливо прожевал его, запил морсом и совершенно спокойно отмахнулся:

- А, Мари? Да нет, учеба уже закончилась, у них там практика какая-то финальная была. Она сейчас у Ильяса, одногруппника своего. На днях же госы начинаются, финальные экзамены, вот они и застряли у него дома. Готовятся вместе, грызут гранит науки, чтоб его.

В ту же секунду, как с его губ слетело это чужое, мужское имя, у меня внутри словно граната взорвалась. Кровь мгновенно хлынула к голове, в ушах оглушительно зашумело, а пальцы, сжимавшие вилку, напряглись так, что металл едва не согнулся.

У Ильяса? Дома? Готовятся к экзаменам?!

- У какого еще Ильяса? - мой голос прозвучал неожиданно резко и сухо, гораздо жестче, чем следовало бы в уютной обстановке семейного ужина. Тимур даже удивленно моргнул, повернув ко мне голову. Я вовремя спохватился, взял себя в руки и попытался придать лицу выражение старшего, умудренного опытом товарища, который просто проявляет заботу о безопасности семьи друга. - В смысле, она у пацана дома? Тим, ты в своем ума вообще? Ты зачем ее одну к какому-то парню отпускаешь, да еще и с ночевой, судя по времени? На часах уже девятый час вечера.

Тимур, заметив мою вспышку, сначала нахмурился, но потом понимающе хмыкнул, решив, видимо, что я просто включаю своего привычного строгого «старшего брата», как это бывало иногда в детстве.

- Да ты остынь, Тама, не кипятись, - примирительно улыбнулся он, похлопав меня по плечу. - Я же не дурак, чтобы свою сестру черт знает к кому отпускать. Этот Ильяс - нормальный пацан, местный, из очень уважаемой семьи. Он у них на курсе самый умный, круглый отличник, золотая медаль ему светит. Короче, ботаник чистокровный, у него в голове только формулы, анатомия и латынь, бабы его вообще, по-моему, не интересуют. Мари говорит, он всю группу за уши вытягивает перед госами.

- Мне плевать, какой он там ботаник, - процедил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри разгорается настоящее, неконтролируемое пламя дикой, первобытной ревности. - Пацан есть пацан. Ей двадцать лет, она взрослая, привлекательная девчонка. Какого хрена она сидит у него в квартире?

- Да не в квартире они сидят, Тамерлан, ты дослушай, - перебил меня Тимур, наливая себе еще морса. - Ильяс этот живет в огромном частном доме, и живет он там далеко не один. Там у него огромная семья: родители, бабушка, и, что самое главное, три младшие сестры, которые вечно вокруг крутятся. Они там все на головах друг у друга сидят. Я когда ее отпускал, сразу этот вопрос проконтролировал. Они не наедине, там постоянно куча народу в доме, так что никакого криминала и близко быть не может. Я бы ни за что не оставил ее с парнем один на один в закрытом помещении, ты же меня знаешь. А тут... ситуация абсолютно безопасная.

Тимур весело подмигнул мне и понизил голос до заговорщицкого шепота:

- К тому же, брат, давай честно: этот Ильяс мало того, что гений, так он еще и подтягивает Мари по самым сложным предметам абсолютно бесплатно. Нам это, можно сказать, только на руку. Сэкономили кучу денег на репетиторах. Да и мелкая сама так просила, так умоляла ее отпустить, чуть ли не со слезами на глазах: «Тимурчик, пожалуйста, мне очень нужно сдать эти экзамены, Ильяс единственный, кто может мне нормально объяснить эту гребаную фармакологию!». Ну я и сдался. Видел бы ты, как она радовалась, когда я разрешил. Улетела туда счастливая, аж пятки сверкали.

Я смотрел на улыбающегося Тимура и понимал, что еще немного - и я просто сорвусь. Логически все, что он сказал, звучало абсолютно правильно, безопасно и разумно. Большая семья, сестры, подготовка к экзаменам, умный мальчик-репетитор. Но мой мозг уже был отравлен. Мой мозг отказывался воспринимать эти разумные доводы. Злость и удушающая, черная ревность не то что не исчезли - они разгорелись с новой, разрушительной силой, превращаясь в настоящую паранойю.
«Она умоляла его отпустить... Она улетела туда счастливая...» - эти слова Тимура набатом стучали в моих висках, причиняя почти физическую боль.

Я сидел за столом, автоматически пережевывая кусок шашлыка, который теперь казался мне абсолютно безвкусным, как резина, а перед моим мысленным взором уже вовсю разворачивались яркие, мучительные картины.

Я представлял себе этот большой, чужой дом. Комнату этого Ильяса. Каким бы ботаником он ни был, он - молодой пацан, мужчина. И сейчас они сидят рядом. Возможно, за одним письменным столом, склонившись над какими-то толстыми медицинскими учебниками и чертежами. Их плечи соприкасаются. Мари, когда задумывается или волнуется, наверняка накручивает свои локоны на палец - я видел этот ее жест сотню раз. И этот Ильяс сидит на расстоянии вытянутой руки, вдыхает запах ее волос, видит ее губы, ее обжигающие глаза.

А что, если они сидят на диване? Что, если в процессе спора о каком-нибудь латинском термине их руки случайно сталкиваются? Что, если этот ублюдок смотрит на нее совсем не как на одногруппницу? Да ни один нормальный пацан, будь он хоть трижды гением и отличником, не сможет оставаться равнодушным, когда рядом с ним находится Мари.

Она же ходячий пожар, наваждение!
И самое невыносимое, самое болезненное во всем этом было осознание контраста. Со мной она выстроила глухую, ледяную стену.

Мне она сбрасывала звонки, отправляла сухие, бьющие наотмашь сообщения из трех слов, игнорировала чаты и смотрела так, словно я пустое место. А туда, к этому Ильясу, она улетела счастливая. С ним она, наверное, весело смеется, шутит, открыто улыбается своей потрясающей, сводящей меня с ума улыбкой, спорит, обсуждает их общие студенческие дела, в которые мне, тридцатилетнему мужику из совершенно другого мира, доступа не было.