ЗАПРЕТНЫЙ УЗЕЛ

Султан Лагучев - Люблю и ненавижу

Они принадлежали к одному поколению. У них были общие темы, общие шутки, общие бессонные ночи над анатомическими атласами. И сейчас они были там, вместе, объединенные этой своей студенческой атмосферой, пока я сидел здесь, увязая в семейных разговорах наших матерей, и медленно сходил с ума от бессильной ярости.

- Тамерлан, сынок, ты чего притих? - мягкий голос матери выдернул меня из этого адского круга собственных мыслей. Она смотрела на меня с легкой тревогой. - Совсем ничего не ешь. Мясо ведь остывает. Твоя голова все еще на работе, да?

Я судорожно выдохнул, заставляя себя расслабить зажатые челюсти, и выдавил из себя улыбку.

- Да, мам, все нормально. Просто задумался о завтрашнем тендере, там сложные условия. Мясо отличное, Тим, спасибо.

Я налил себе еще морса, делая огромный глоток, чтобы хоть как-то затушить этот горящий внутри пожар. Время шло. Оно превратилось для меня в изощренную пытку. Матери продолжали болтать, Тимур рассказывал какие-то смешные истории со стройки, а я сидел как на иголках, то и дело бросая взгляд на экран телефона, лежащего на столе. Тот был девственно чист - ни единого уведомления.

Мне хотелось сорваться прямо сейчас. Встать, попрощаться, сесть в машину, узнать у Тимура адрес этого чертова Ильяса, поехать туда и лично забрать Мари домой. Сказать, что уже поздно, что приличные девушки не задерживаются у парней до ночи, устроить ей грандиозный скандал. Мне хотелось ворваться в этот дом, отодвинуть этого ботаника в сторону и показать этой рыжей девчонке, кто здесь имеет на нее настоящие, первобытные права.

Но холодный, жесткий рассудок, который еще оставался во мне, вовремя ставил подножку этим безумным порывам. «Какое право ты имеешь, Тамерлан? - безжалостно спрашивал меня внутренний голос. - Кто ты ей? Друг ее брата. Сосед. Ты сам решил прекратить эту игру. Сам бегал в зал, чтобы выжечь эту дурь. Тимур и ее отец, они ее отпустили. Все законно. Все прилично. Если ты сейчас устроишь сцену, ты просто выдашь себя со всеми потрохами. Ты разрушишь дружбу с другом».

Я был заперт в клетке собственных принципов, обязанный играть роль правильного и солидного гостя.

Я сидел, уставившись в одну точку и едва слыша, о чем говорят мамы, как вдруг со стороны улицы послышался тихий щелчок открывающейся калитки.

Мари.

Мою машину она, судя по всему, не заметила - я припарковал бэху чуть дальше по переулку, в густой тени раскидистых деревьев, куда почти не доставал свет редких уличных фонарей. Да и то, что мы все до сих пор сидим во дворе под навесом, для нее явно было сюрпризом.

Она шла по дорожке легкой, летящей походкой, уткнувшись в телефон, и тихонько напевала себе под нос какую-то популярную мелодию. На ней было легкое летнее платье в мелкий цветочек, которое удивительно красиво подчеркивало фигуру, а волосы были уложены в аккуратные, крупные накрученные локоны, мягко прыгающие в такт ее шагам. Она выглядела потрясающе. Настолько свежо, красиво и нежно, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Но вслед за восхищением внутри с новой силой полыхнула яростная мысль: «Она так нарядилась для него? Для этого ботаника Ильяса?! Накрутила волосы, надела это платье...»

Мари убрала телефон и подняла голову и, еще не дойдя до освещенной зоны беседки, звонко спросила:

- М-м-м, а чем это у нас тут так вкусно пахнет на весь район? Вы что, шашлык...

Она осеклась на полуслове, сделав еще шаг и наконец переступив границу света от ламп навеса.

Мари застыла как вкопанная. Ее взгляд мгновенно пронесся по столу, выхватывая сначала мою улыбающуюся мать, затем тетю Зарему, а потом... потом ее глаза с размаху наткнулись на меня.

Вся ее непринужденность, веселое настроение и песня, которую она только что напевала, исчезли в одну секунду. На ее лице промелькнула целая гамма эмоций: от дикого удивления до того самого колючего, настороженного напряжения, которым она закрывалась от меня последние дни. На мгновение во дворе повисла оглушительная, звенящая тишина, в которой я отчетливо слышал, как бешено стучит кровь в моих собственных висках. Она смотрела на меня, не отрываясь, и капли удивления в ее глазах медленно сменялись чем-то скрытым, глубоким и пугающим нас обоих.

На мгновение во дворе повисла оглушительная, звенящая тишина. Казалось, даже стрекоты сверчков затихли, поддавшись этому странному, электризующему напряжению. Мари смотрела на меня, не отрываясь, и в ее глазах, обычно таких живых и озорных, я видел лишь ледяную, непроницаемую маску. Никакой радости встречи, никакого узнавания - только глухая, заблокированная неприязнь.

Мое сердце, которое еще минуту назад бешено колотилось от того, что она вернулась, сейчас пропустило удар, а затем стало тяжелым и холодным, как кусок свинца.

- Мари, доченька! - голос моей мамы, полный материнского восторга, нарушил это тягучее оцепенение. Она тут же вскочила из-за стола, спеша обнять Мари. - А мы уже заждались! Где же ты так долго? Мы тут с твоей мамой и Тамерланом обсуждали, как у тебя госы проходят, а ты все не идешь и не идешь!

Тетя Зарема, тоже заулыбалась, потянувшись к дочери:
- Привет, радость моя. Ты бы видела, как ты красиво выглядишь. Это платье... очень к лицу.

Она позволила себя обнять старшим, но все ее движения были какими-то механическими, неестественными. Она вела себя как вежливый гость в собственном доме. Она поздоровалась со всеми, но при этом умудрялась смотреть куда угодно: на пустые тарелки, на угли в мангале, на верхушки виноградной лозы, только не на меня. Я стоял всего в паре метров от нее, чувствуя, как она буквально физически искривляет пространство вокруг себя, чтобы не пересекаться с моим взглядом. Это было настолько демонстративно, что даже Тимур, казалось, уловил этот сквозняк, бросив на меня короткий, недоуменный взгляд.

- Ну, садись скорее, Мари! - засуетился дядь Салман, пододвигая ей стул. - Доча, ешь, мясо! Шашлык очень вкусный, сочный получился.

Я не сводил с нее глаз, надеясь, что она хоть сейчас поднимет на меня взгляд. Она медленно перевела глаза в сторону стола, посмотрела на гору шашлыка, потом на мои руки, лежащие на столе, и ее лицо едва заметно скривилось, словно она увидела что-то неприятное.

- Спасибо, па, - ее голос прозвучал неестественно ровно, даже как-то отстраненно. - Я не буду. Я сыта.

- Как сыта? - удивился дядь Салман. - Ты же с обеда ничего не ела!

- Меня Ильяс угостил. Он бы меня голодной точно не оставил, - быстро, почти слишком быстро ответила она, и имя этого парня, как ядовитая игла, снова вонзилось мне в самое сердце.

Я сжал челюсти так, что зубы заболели. Ильяс угостил. Ильяс, Ильяс, Ильяс. Это имя было повсюду. Она произносила его так спокойно, так привычно, словно этот тип был неотъемлемой частью ее жизни. Она сидела, красивая, в этом чертовом цветочном платье, которое, я уверен, выбрала, чтобы нравиться ему, и даже не удосужилась кивнуть мне в ответ на приветствие матери. Она игнорировала меня так виртуозно, что я почувствовал, как внутри меня начинает закипать уже не просто ярость, а какое-то опасное, болезненное бешенство.

- Ну, раз сыта, иди отдохни,- погладил ее отец по плечу. - Устала небось после подготовки.

Мари кивнула, не сказав ни слова больше, и, даже не взглянув в мою сторону, развернулась и пошла к дому. Я смотрел ей в спину, следил за тем, как колышется подол платья, как мягко подпрыгивают ее локоны, и чувствовал себя полным идиотом. Мое присутствие здесь, в этом уютном дворе, превратилось в пытку.

Я просидел еще минут десять, слушая краем уха бесконечные расспросы матерей о моих делах, поддерживая светскую беседу, а затем поднялся, чувствуя, что еще минута - и я переверну этот стол.

- Брат, я отойду, - бросил я, не дожидаясь ответа. - В уборную нужно.

Тимур кивнул, что-то обсуждая с мамой. Я быстро пересек двор и вошел в прохладную тишину дома. Внутри пахло уютом, старым деревом и тем самым неуловимым ароматом, который был присущ только Мари - чем-то легким, вроде ванили и свежего дождя. Я знал, где здесь туалет, но ноги сами понесли меня в сторону кухни. Я не мог не пойти туда. Я должен был увидеть ее. Я должен был хоть как-то пробить эту стену, которой она себя окружила.

Дверь на кухню была приоткрыта. Оттуда доносилось приглушенное хихиканье.

Я замер, притаившись за косяком. Мари сидела на высоком кухонном, поджав под себя одну ногу, и, судя по всему, разговаривала по телефону. Ее лицо... Боже, я никогда не видел ее такой. Она не была холодной или отстраненной. Она была живой. Она смеялась - по-настоящему, звонко, доверчиво. Она крутила прядь волос на пальце, прикусывала губу и что-то увлеченно рассказывала своему собеседнику, откинув голову назад.

- ...да, ты серьезно?! - раздался ее голос, полный такой искренней радости, от которой мне захотелось со всей силы ударить кулаком в стену. - Боже, я не могу вот умора!

У меня перед глазами все поплыло красным. Я толкнул дверь сильнее, чем планировал, и вошел на кухню, не издавая ни звука.

Мари, продолжая что-то весело щебетать в трубку, сначала даже не заметила моего появления. Она была поглощена этим разговором, этим невидимым парнем на другом конце линии.

- Нет, навряд-ли... - она вдруг запнулась. Словно почувствовав чужой взгляд на себе, она медленно повернула голову.

Когда ее глаза встретились с моими, телефон в ее руке дрогнул. Улыбка мгновенно сползла с ее лица, превратившись в жесткую линию, а в глазах вместо прежнего веселья застыл холодный испуг, который она тут же попыталась спрятать за маской безразличия.

- ...хорошо, давай, еще созвонимся, - выдавила она, торопливо сбрасывая вызов. Она даже не попрощалась нормально. Она просто выключила экран телефона и посмотрела на меня так, будто я был незваным гостем, пробравшимся в ее личное пространство. В кухне стало тихо. Слишком тихо. Только гудение старого холодильника нарушало эту тяжелую, давящую атмосферу, в которой каждое мое дыхание казалось вторжением.

Я сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри меня клокочет вулкан. Она не отвела взгляд. Она смотрела прямо мне в лицо, с вызовом, с нескрываемым вызовом, от которого у меня перехватило дыхание. Она была так близко - достаточно близко, чтобы я мог почувствовать аромат ее волос, но при этом между нами была бездна, которую она сама же вырыла.

- Разговариваешь с ним? - мой голос прозвучал хрипло, низко, почти как рычание. Я даже не стал притворяться, что не знаю, о ком идет речь. - Столько радости, Мари? Неужели фармакология может быть такой... веселой?

Она медленно спрыгнула с табурета, все еще сжимая в руке телефон. Ее пальцы побелели от напряжения. Она не отступила, нет. Она выпрямилась, вздернула подбородок и ответила мне тем самым тоном, от которого у меня внутри все сжималось - полным ледяного, отточенного презрения.

- А какая тебе разница, с кем я разговариваю? - ее голос дрожал, но она мастерски это скрывала. - Вроде бы я не давала тебе права контролировать мои личные звонки. Или у нас теперь в друзьях брата входят функции надзирателя? Тамерлан, ты что-то путаешь.

Она сделала попытку пройти мимо меня к выходу, но я, сам не осознавая, как это произошло, выбросил руку и перегородил ей путь, уперевшись ладонью в косяк двери. Я загнал ее в угол, между кухонным гарнитуром и собой, заставляя ее остановиться. Я был выше, шире, сильнее, и в этот момент мне хотелось не просто победить в споре - мне хотелось сломать эту ее ледяную броню. Мне хотелось увидеть, как она ломается, как она теряет контроль, как она смотрит на меня не с презрением, а с той страстью, которую она прятала где-то глубоко внутри.

- Контролировать? - я сделал еще шаг ближе, чувствуя, как она вжимается в столешницу за своей спиной. - Ты правда думаешь, что я здесь, чтобы тебя контролировать? Ты не понимаешь, во что ты ввязываешься, Мари. Ты играешь в очень опасные игры с людьми, которых не знаешь. Ильясы, экзамены... Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Не понимаю, как вообще Тимур допускает все это?

Она подняла на меня глаза. В них полыхал огонь, и я видел там все: и ее боль, и ее отчаянное желание доказать мне, что она выросла. Но вместе с этим была такая упрямая глупость, такая жажда сделать мне больно, что я едва удержался, чтобы не схватить ее за плечи и не встряхнуть.

- А как это выглядит со стороны? - она почти прошептала, и в ее голосе проскользнула такая горечь, что я на секунду замер. - Может, расскажешь? Ты же у нас эксперт во всем. Как выглядит со стороны то, что ты делаешь? Приходишь сюда, строишь из себя заботливого дядюшку, а сам... сам даже не удосужился... - она запнулась, видимо, поняв, что сказала лишнее.

- Не удосужился что? - я прищурился, не отрывая от нее взгляда. - Говори. Что я не сделал, Мари?

- Ничего, - она резко дернула головой, пытаясь уйти в сторону, но я не позволил. - Отойди. Мне нужно выйти.

- Ты никуда не пойдешь, пока мы не закончим этот разговор. Договаривай раз уж начала.