Ты следующая.

Я вернулась домой около девяти вечера, вымотанная до предела. Горло саднило так, будто я глотала битое стекло, а голос сел до хрипа. Этот ублюдок Кейн, со своим членом размером с пожарный шланг, чуть не разорвал мне глотку, и теперь каждое движение языка отдавалось тупой болью где-то в основании черепа. Я скинула ботинки у двери, бросила сумку на пол в коридоре и поплелась на кухню, мечтая только о двух вещах: лёд и тишина.

В холодильнике было пусто, как всегда, но на дверце лежал пакет горошка. Я прижала его к щеке, потом к горлу, и холод немного притупил боль. Я закрыла глаза и прислонилась к кухонному столу, позволяя себе минуту покоя.

А потом я открыла глаза и увидела коробку.

Она стояла на верхней полке холодильника, за пакетом с увядшей рукколой, которую я купила сто лет назад и забыла выбросить. Картонная, старая, с потёртыми краями, перевязанная бечёвкой. Я точно, абсолютно точно знала, что не ставила её туда.

Эрика: Кейн, сука, ты и в холодильник залез...

Прошептала я осипшим голосом, и мой смех перешёл в кашель.

Я поставила коробку на стол, потянула за бечёвку. Внутри лежали вещи. Старые, пыльные, пахнущие чем-то сладковатым - лавандой, как духи, которые выдохлись много лет назад. Я в детстве постоянно слышала этот запах, мама обожала разные духи, но с ароматом лаванды были её слабым местом, она их обожала. В детстве моё постельное бельё постоянно пахло её духами, она любила пшыкать духи по всей квартире, только отец ругался: «У меня уже голова болит от этого запаха, я их щас пойду и выкину». С того дня я не чувствовала запах духов.

В коробке детский рисунок. Два человечка, держатся за руки. Подпись: «Я и мама». Мой рисунок.

Фотография. Молодая женщина со светлыми волосами и приятной улыбкой сидит на скамейке в парке, а на коленях у неё две девочки. Я и моя сестра Лина.

Также старая расчёска с деревянной ручкой. Длинные светлые волосы всё ещё запутались в зубцах. Я взяла её в руку, и внутри что-то дрогнуло - воспоминание, похороненное так глубоко, что я даже не знала, что оно ещё живо.

А потом я увидела конверт. «Эрике». Почерк дрожащий, неровный. Я открыла его и начала читать.

---

«Моя маленькая Эрика.

Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Я пишу это письмо в больничной палате, и за окном осень, и листья падают на подоконник, и я думаю о тебе. Врачи говорят, что мне осталось немного. Рак - это такая болезнь, которая забирает тебя по кусочку. Сначала волосы. Потом силы. Потом голос. Я уже почти не могу говорить, и это, наверное, самое страшное - не иметь возможности сказать тебе всё, что я хочу сказать. Поэтому я пишу. Пока пальцы ещё слушаются.

Я хочу, чтобы ты знала: ты была желанным ребёнком. Самым желанным на свете. Когда я узнала, что беременна тобой, я плакала от счастья. Твой отец тогда ещё был другим. Он носил меня на руках, целовал живот, говорил с тобой через меня. Он придумал тебе имя - Эрика. Сказал, что это как цветок, который пробивается даже сквозь снег. Я запомнила это навсегда.

А потом всё сломалось. Я не знаю, когда именно. Может, когда он потерял работу. Может, когда родилась Лина и денег стало не хватать. Может, он всегда был таким, а я просто отказывалась это видеть. Я много лет задаю себе этот вопрос и не нахожу ответа. Я смотрела на него и пыталась найти того мужчину, в которого влюбилась, но его больше не было. Остался только чужой человек с его лицом, который пил, и орал, и распускал руки. И я ничего не сделала. Я не ушла. Я не забрала вас. Я думала - он изменится. Я думала - это временно. Я думала - я справлюсь.

Я не справилась.

Когда мне поставили диагноз, я почти почувствовала облегчение. Это ужасно, правда? Облегчение от того, что ты скоро умрёшь. Но я так устала, Эрика. Я так безумно устала быть слабой, быть битой, быть никем. Я смотрела на вас - на тебя и на Лину - и думала: вы заслуживаете лучшего. Вы заслуживаете мать, которая встанет и уйдёт. Которая защитит вас. Которая не будет плакать по ночам в подушку, пока вы думаете, что она спит. Я не стала такой матерью. Я стала тенью матери.

Знаешь, что самое страшное в раке? Это не боль. Боль можно терпеть. Самое страшное - это как ты исчезаешь. Ты смотришь в зеркало и не узнаёшь себя. Ты видишь лысую, бледную, худую женщину с трубками в руках, и ты не понимаешь, кто это. А потом ты понимаешь - это ты. Это всё, что от тебя осталось. И ты думаешь: а что я оставлю после себя? Что мои дети запомнят? Мои крики? Мои синяки? Мои слёзы? Или, может быть, они запомнят хоть что-то хорошее? Хоть одну колыбельную? Хоть одно объятие? Хоть один момент, когда я была для них мамой, а не жертвой?

Я пыталась петь тебе, когда ты была маленькой. Ты вряд ли помнишь. Ты засыпала у меня на руках, а я пела тебе песню, которую пела мне моя мама. „Спи, моя радость, усни". У меня никогда не было хорошего голоса, но ты всё равно засыпала. Ты была такой хорошенькой. Ты смотрела на меня своими разными глазами, и в эти моменты я чувствовала себя самой счастливой.

Я хочу, чтобы ты знала: каждое утро, когда я просыпалась и видела тебя, я думала - вот оно, моё спасение. Ты и Лина. Вы были единственным светом в моей тёмной, беспросветной жизни. И если бы не вы, я бы умерла гораздо раньше. Гораздо. Может быть, я бы сама шагнула под поезд. Может быть, выпила бы таблетки. Может быть, позволила бы ему добить меня. Но вы держали меня на этом свете.

Твой рисунок - тот, где мы держимся за руки, - я носила с собой в больницу. Он лежал под подушкой. Когда мне было особенно больно, я доставала его и смотрела. На твои корявые буквы. На два человечка, которые держатся за руки. И мне становилось легче. Потому что ты нарисовала это. Моя маленькая девочка нарисовала нас вместе. Значит, я всё-таки была для тебя мамой.

Я знаю, что ты винишь себя. За всё. Я знаю тебя, Эрика. Ты всегда брала на себя слишком много, даже когда была ребёнком. Ты заботилась о Лине, когда я не могла. Ты убирала дом. Ты готовила еду. Ты прятала синяки под одеждой и делала вид, что всё хорошо. Ты была взрослой в десять лет, и это разбивает мне сердце. Ты не должна была становиться взрослой так рано. Ты должна была играть в куклы, и рисовать, и смеяться. А вместо этого ты училась выживать.

Простите, что украла у вас детство.

Простите, что не ушла от него.

Простите, что заболела и оставила вас одних с ним.

Простите, что вы читаете это письмо, а меня нет рядом, чтобы обнять вас и вытереть слёзы.

Простите за всё.

Я хочу, чтобы ты пообещала мне одну вещь. Не оставайся с теми, кто делает тебе больно. Слышишь? Не будь мной. Не терпи. Не молчи. Не надейся, что он изменится. Если мужчина поднимает на тебя руку - уходи. Если он кричит - уходи. Если он заставляет тебя чувствовать себя ничтожеством - уходи. Ты достойна любви, Эрика. Настоящей, тёплой, безопасной любви. Не такой, как у нас с отцом. Не такой, как я тебе показала.

Я знаю, что ты, возможно, уже не помнишь мой голос. Или моё лицо. Но я хочу, чтобы ты знала: я всё ещё с тобой. В твоих глазах. В твоём упрямстве. В твоей злости, которая не даёт тебе сдаться. В твоей нежности к детям. Ты - лучшее, что я сделала в этой жизни. Ты и Лина. Мои любимые девочки.

Я не боюсь умирать. Я боюсь только одного - что ты никогда не узнаешь, как сильно я тебя любила. Что ты проживёшь всю жизнь с мыслью, что я была слабой, и сломленной, и неспособной на любовь. Это не так. Я была слабой, да. Сломленной, да. Но я любила. Господи, как я любила. Каждую минуту. Каждую секунду. Даже когда не говорила. Даже когда лежала лицом к стене и не могла встать. Даже когда ты думала, что я не вижу.

Ты сильная, Эрика. Ты всегда была сильной. Даже когда плакала. Даже когда боялась. Даже когда думала, что не справишься. Ты справлялась. И справишься сейчас. Я верю в тебя.

Простите меня, я не хотела, чтобы ваша жизнь была мучением... Я ведь тоже впервые раз живу и не понимаю ничего в этой жизни, я хотела сохранить нашу полную семью, но увы, как бы я не пыталась это сделать, это ничего не принесло. Девочки мои, я хочу, чтобы вы знали: я никого так не любила, как вас.

Мама.

P.S. Я прикрепила к письму свою расчёску. Она старая, но я расчёсывала ею тебя, когда ты была совсем крошкой. Ты сидела у меня на коленях, а я водила расчёской по твоим волосам и пела.

---

Я не заметила, как начала плакать. Просто в какой-то момент строчки поплыли перед глазами, и я поняла, что по щекам текут слёзы - горячие, быстрые, они капали на бумагу, размывая чернила, и я испуганно отдёрнула письмо, чтобы не испортить его. Я прижимала его к груди и раскачивалась взад-вперёд, как ребёнок, как та самая маленькая девочка, которая хотела любви от обоих родителей и хорошую полноценную семью.

Эрика: Мама...

Прошептала я, и мой голос сорвался.

Эрика: Мамочка...

Я не помнила её голос. Но теперь у меня было её письмо. Её слова. Её любовь, застывшая в строчках, как в янтаре. Я перечитывала его снова и снова, пока не выучила каждое слово наизусть, а потом аккуратно сложила лист обратно в конверт и спрятала в коробку вместе с расчёской и фотографией.

На часах было одиннадцать часов вечера, я прочитывала каждую строчку медленно и представляла свою маму, как она писала это письмо, о чём она думала? Как она сидела?

Телефон завибрировал.

Кейн: Как дела?

Я посмотрела на экран, чувствуя, как внутри всё сжимается. Серьёзно? «Как дела?» А как дела могут быть у человека, который прочитал предсмертную записку? Наверное, лучше всех, это ведь так позитивно. Он настолько меня выбесил, что я хотела разбить телефон об стенку, но решила не грубить ему и спросить, откуда это коробка вообще. Вдруг он сам придумал это письмо, чтобы смотреть, как мне больно читать, и питаться моим отчаянием.

Эрика: Откуда у тебя эта коробка?

Кейн: Нашёл у твоего отца. В подвале. Он хранил её, как последний кусок гребаной совести. Забрал, решил, что ты должна прочитать.

Я смотрела на его сообщение, и внутри всё смешалось: благодарность, злость, боль, недоумение. Кейн - чудовище, психопат, убийца, мой личный кошмар. И он же принёс мне единственное, что связало меня с матерью.

Эрика: Спасибо.

Кейн: Мотылёк. Ложись спать.

Эрика: Не могу. Я не могу уснуть.

Кейн: И что мне с этим делать? Пиздюлей тебе дать, чтобы быстрее вырубилась?

Пауза. Долгая. Я смотрела на экран и будто разучилась писать и вспоминала буквы.

Эрика: Я хочу рассказать тебе. Я хочу, чтобы кто-то знал. Чтобы кто-то услышал. Я никогда никому о ней не рассказывала.

Снова пауза.

Кейн: И почему я?

Эрика: Потому что ты всё равно уже знаешь обо мне всё. Ты видел, как я плачу. Ты видел, как я сплю. Ты видел, как я убила отца. Так почему бы тебе не узнать и о ней тоже?

Он не отвечал около минуты. Я уже решила, что он просто послал меня нахуй и ушёл спать. Но потом телефон завибрировал снова.

Кейн: Рассказывай. Только без слезливых соплей, блядь. Я не твой психотерапевт.

Я усмехнулась сквозь слёзы и начала печатать. Пальцы дрожали, слова путались, но я писала. О том, что мама пела мне колыбельную перед сном, хотя я почти этого не помню. О том, что она собирала мои рисунки и прятала их от отца. О том, что она пахла лавандой. О том, что она улыбалась, когда смотрела на нас с Линой. О том, что она болела, и я даже не знала, насколько ей было плохо, потому что она никогда не жаловалась.

Кейн: Вы очень похожи с ней.

Эрика: Ты видел её на фотографии?

Кейн: Видел.

Эрика: Она была красивой. Даже когда болела. Даже когда отец бил её. Она всё равно была красивой. А я... я не помню её голос. Я не помню, как она смеялась. Всё, что у меня есть, - я очень жалею, что почти не помню, какая она была.

Кейн: Какой голос?

Эрика: Что?

Кейн: Какой у неё был голос? Ты же помнишь хоть что-то.

Я задумалась. Помнила ли я? Было что-то на самом дне памяти, что-то смутное, как эхо из детства. Она пела. Тихо, нежно, чуть хрипловато. Колыбельную.

Эрика: Она пела. «Спи, моя радость, усни». Она писала об этом в письме. Сказала, что у неё не было голоса, но я уверена, что у неё был прекрасный голос, не зря же я засыпала.

Кейн: Спой.

Эрика: Что?

Кейн: Спой мне, блядь. Хочу услышать, как ты поёшь.

Я засмеялась - впервые за всю ночь, и смех этот был странным, мокрым от слёз.

Эрика: Ты же сказал без соплей.

Кейн: Я передумал. Спой.

Я смотрю в экран и вскинула бровь. Что за странные просьбы? И окончательно убедилась, что в моём доме камеры и прослушки.

Я откинулась на спинку стула, закрыла глаза и тихо начала петь себе под нос. Голос был хриплым после сегодняшнего, горло болело, но я пела. Ту самую колыбельную, которую, возможно, не слышала с детства. Слова приходили сами, как будто я знала их всегда.

Эрика: Я спела, надеюсь, удовлетворила тебя.

Кейн: Плохо.

Эрика: Иди нахуй!! У меня и так настроения нет, а ты мне соль на рану сыпешь. И вообще, я отлично пою, это у тебя слуха нету.

Мы переписывались до рассвета. Я рассказывала ему о маме, а он слушал. Иногда вставлял свои грубые комментарии, иногда просто читал и молчал. Он не утешал, не жалел, не говорил красивых слов. Мы общались до четырёх утра. До пяти, шести. И это было странно, неправильно, дико. Но я чувствовала, как что-то внутри меня медленно отпускает. Как будто я наконец-то перестала нести этот груз одна.

Последнее сообщение я отправила уже с кровати, лёжа под одеялом, с телефоном в руке. Глаза слипались, буквы расплывались.

Эрика: Спасибо, Кейн. За то, что выслушал.

Кейн: Спи, мотылёк.

Эрика: Ты ещё наблюдаешь за мной? Когда уже прекратишь?

Кейн: Пока ты не уснёшь.

Эрика: Это странно.

Я улыбнулась, даже не заметив этого, и провалилась в сон. А когда проснулась, на тумбочке лежал телефон с последним сообщением:

Кейн: Сладких снов, маленькая дрянь.

Было странно, что мы так долго общались. Почему он принёс эту коробку вообще... Будто его волнует, прочитала бы я или нет. Его ничего в жизни не волнует, кроме того чтобы трахнуть меня.

И я не знала, пугает меня это или успокаивает. Наверное, и то, и другое. Наверное, я уже не могла разделить эти чувства. Наверное, именно этого он и хотел.