Ты следующая.

Меня зовут Кейн Райдер. Мне двадцать восемь лет, и сейчас я расскажу вам о своей ебанутой жизни - жизни, которая давно перестала быть похожей на нормальную.

Я сидел в своём баре, в углу, в тени, где меня хрен кто заметит, если я сам этого не захочу. Передо мной стоял стакан с дорогим виски.

Бар назывался «Исповедь». Безбожно пафосно, но мне было похер. Это место принадлежало мне уже довольно много лет. Люди приходили сюда, нажирались, рассказывали свои жалкие секреты, тёрлись друг о друга, как скот в загоне. Они не знали, кто я. Думали - просто владелец, угрюмый мужик, который иногда сидит в углу и смотрит. Идиоты. Они понятия не имели, что я на самом деле решаю, доживут ли они до утра.

Здесь работали другие. Два бармена за стойкой, администратор, охрана на входе. Хорошие ребята, проверенные. Они знали своё дело и не лезли в моё. Идеально. Я не для того строил этот бизнес, чтобы самому стоять за стойкой и выслушивать пьяный бред. Бар был прикрытием, легальным фасадом. Налоги платятся, документы чистые, лицензия висит на стене - ни одна сука не подкопается.

А настоящий бизнес был другим.

Я - киллер. Не просто какой-то там отморозок с пистолетом, а профессионал. У меня своя контора. Четыре человека, не считая меня. Лучшие в своём деле. Мы не работаем с бытовухой - муж решил заказать жену, жена решила заказать мужа, всё это дерьмо меня не интересует. Мы берём только серьёзные заказы. Бизнес, политика, крупные суммы. Когда кто-то хочет убрать конкурента или заткнуть рот свидетелю, который слишком много знает, - они идут к нам.

Напротив меня развалился Дамиан, мой единственный друг, если это слово вообще применимо к таким, как мы, ему двадцать пять, он киллер, как и я, и он был единственным человеком, которому я доверял настолько, насколько вообще способен доверять, мы познакомились лет пять назад на одном заказе, который пошёл через жопу, и с тех пор работали вместе, он был моложе, быстрее, более дерзкий, но я знал, что он прикроет мне спину, а он знал, что я прикрою ему, и этого было достаточно.

Дамиан: Чувак, выглядишь так, будто на тебя насрали и затоптали.

Он усмехнулся, отпил пива из бутылки и закинул ноги на соседний стул, Дамиан всегда вёл себя так, будто ему принадлежит любое место, в котором он находится, и, в принципе, так оно и было, потому что он мог убить любого в этой комнате голыми руками и даже не запыхаться, я видел, как он однажды голыми пальцами выдавил мужику глаза, просто потому что тот косо на него посмотрел.

Кейн: Завали ебало, я думаю.

Дамиан: О чём думаешь? О бабах? О деньгах? О том, как мы вчера того мужика в бетон закатали? Кстати, я себе чуть руку не сломал, пока мешал, ты знаешь, какой тяжёлый этот грёбаный цемент?

Кейн: О прошлом.

Дамиан: Ого, глубоко, блядь. И что, помогает?

Кейн: Нет.

Дамиан: Ну тогда нахрена? Прошлое - оно на то и прошлое, чтобы лежать в земле и не вонять, ты сам так говорил, забыл? Давай лучше выпьем, чё ты как труп сидишь.

Я не ответил, просто покрутил стакан в пальцах, Дамиан был прав, я действительно так говорил, и я действительно в это верил, но сегодня что-то ударило в голову и вскрылось, какая-то старая рана, которая, казалось, давно затянулась, а теперь снова кровоточила, и я знал, из-за чего, блядь, я знал.

Дамиан: Ладно, не хочешь говорить - не надо, я тебе не мозгоправ, просто скажи, если какая-то помощь нужна, ну там, труп спрятать или типа того, я как раз руки размял.

Кейн: Трупов у меня своих хватает, спасибо.

Дамиан: О, это ты у нас спец по трупам, я помню, кстати, ты мне так и не рассказал, как ты вообще в это дело попал, ну, в киллеры, я же знаю, что ты не с детства мечтал людей убивать, что-то тебя сломало, я прав? Какая-то херня случилась, да?

Я поднял на него глаза, и он, кажется, понял, что перегнул, потому что сразу поднял руки в примирительном жесте, но ухмылка с его рожи не слезла.

Дамиан: Всё-всё, молчу, не злись, просто интересно иногда, что у тебя там внутри происходит, ты же как чёрный ящик - все знают, что ты опасный, но никто не знает, как ты устроен, а я с тобой работаю, блядь, и мне реально любопытно, что у тебя в башке.

Я отпил виски, холодный и обжигающий, поставил стакан на стол и откинулся на спинку кресла, в баре было шумно - играла музыка, кто-то ржал, кто-то пытался снять девушку и эпично проваливался, обычный вечер, а я сидел и думал о том, что не давало мне покоя уже много лет.

Кейн: Хочешь знать, что меня сломало? Я тебе расскажу, только не жалуйся потом, что я тебе настроение испортил, и если ты, блядь, хоть кому-то проболтаешься, сам знаешь последствия.

Я мрачно ухмыльнулся, обнажая свои идеально ровные зубы.

Кейн: язык отрежу и заставлю его сожрать, а потом отрежу член твой и засуну тебе в зад.

Дамиан: Обижаешь, начальник, я могила, ты же знаешь, всё, что говорится за этим столом, остаётся за этим столом, давай, я весь во внимании.

Кейн: Ну слушай.

Я сделал ещё глоток, и воспоминания накрыли меня, как дерьмовая волна, от которых не спрячешься и не убежишь.

Мне было двадцать два, я тогда ещё не был тем, кем стал сейчас, я только начинал, уже понимал, куда катится моя жизнь, уже видел, что нормальным мне не быть, но ещё не знал, насколько далеко всё зайдёт, я был простой парень, который умел убивать и брал за это деньги, грязные, мелкие заказы, ничего серьёзного, я был никем, блядь, просто никем, и меня это бесило.

В тот вечер я был на другом конце города, обычный заказ - мужик задолжал не тем людям, надо было навестить, напомнить о долгах, скука смертная, я даже не запомнил его лица, приехал, сказал пару слов, он обоссался от страха, пообещал всё вернуть, я уехал, и тут телефон разрывается, соседка, старая карга с первого этажа, которая вечно совала нос не в своё дело и которую я терпеть не мог с детства, она звонит и орёт в трубку, блядь, так орёт, что я чуть не оглох.

- Кейн! Кейн, милый, тут такое! Из вашей квартиры крики! Твоя мама кричит! И твой отец... он там... он что-то с ней делает! Приезжай скорее, я боюсь заходить! Я сейчас полицию вызову!

Я не помню, как доехал, помню только, что гнал на красный, обгонял по встречке, не слышал сигналов, в голове была только одна мысль - мать, мать, мать, только бы она была жива, только бы этот ублюдок её не тронул.

Мне часто звонили наши соседи с жалобами на крики и звонили именно в тот момент, когда я чертовски занят, будто специально это делали, один раз я не выдержал и послал нахуй соседа, и он стал косо на меня смотреть, как и все наши соседи, как же мне было фиолетово.

Дверь была заперта, и я выбил её плечом, петли хрустнули, косяк разлетелся в щепки, я влетел в гостиную и замер.

В гостиной было тихо, только телевизор бормотал что-то фоном, какую-то рекламу, кажется, про стиральный порошок, я до сих пор помню этот ебучий порошок, потому что он играл, пока моя мать лежала на полу в луже собственной крови.

Она лежала на спине, глаза открыты, рот приоткрыт, в груди - рукоятка кухонного ножа, того самого, которым она резала хлеб каждое утро, кровь растеклась лужей, пропитала ковёр, и он был тёмным, почти чёрным, её пальцы ещё сжимали ворот рубашки - будто она пыталась оттолкнуть его, боролась до последней секунды, цеплялась за жизнь, а он просто смотрел на неё сверху и ждал, пока она перестанет дышать.

Отец сидел в кресле, пьяный в хлам, в одной руке бутылка, он смотрел на её тело и даже не обернулся, когда я вошёл, просто сидел и смотрел, как будто это была не его жена, а какое-то насекомое, которое он раздавил тапком.

Отец: А, пришёл. Ну заходи, полюбуйся. Мать твоя... вечно ныла, вечно пилила, сегодня договорилась, я её предупреждал, блядь, я ей сто раз говорил - не лезь, сука, будет хуже, не послушалась, вот теперь лежит, красавица, блядь.

Кейн: Ты что сделал, сука? Ты что, блядь, сделал?!

Отец: А ты как думаешь? Достала она меня, каждый день одно и то же: «Кейн то, Кейн сё, Кейн не в себе, Кейн связался с плохими людьми», и вечно ныла, что я с какими-то бабами, а ведь она сама виновата! запустила себя, а мне хочется ухоженную и красивую бабу. Знаешь, что она мне сказала сегодня? Что уйдёт, что заберёт тебя, и вы свалите от меня, от меня, блядь! После всего, что я для вас сделал! Я вас кормил, я вас одевал, я пахал на двух работах, пока ты, щенок, шлялся непонятно где, а она ныла, что я мало денег приношу! Ну вот, теперь не ноет, теперь тишина, красота.

Он сделал глоток из бутылки, руки у него не дрожали, вообще, блядь, не дрожали, будто он не жену свою убил, а муху прихлопнул, и от этого мне стало ещё хуже, меня затрясло, но не от страха, а от ярости, от такой чистой, ледяной ярости, которую я никогда в жизни до этого не испытывал.

Кейн: Ты пьяный кусок дерьма. Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты убил её! Ты убил мою мать! Ты, блядь, конченая тварь!

Отец: А ты - неблагодарная мразь. Я тебя вырастил, я тебя кормил, я тебя одевал! А ты чем отплатил? Шляешься непонятно где, непонятно с кем, бабки в дом не несёшь! Мать твоя такая же была - только и умела, что ныть и жрать мои нервы. Теперь хоть тишина. Может, ты тоже заткнёшься, а? Или хочешь к ней присоединиться? Я устрою, мне не жалко, одной больше, одной меньше.

Он снова отпил, и я смотрел на него и не узнавал, хотя нет, блядь, узнавал, я всегда знал, что он мудак, сколько себя помню - он пил, орал, распускал руки, мать ходила в синяках, прятала лицо под косметикой, врала соседям, что упала с лестницы, я пытался поговорить с отцом на эту тему, он лишь слал меня нахуй. Я с детства мечтал свалить из этого ебучего дома, прикончить его и свалить, купить маме хорошую квартиру и чтобы она жила спокойно, вязала свои свитеры и носки.

Отец: Чего встал? Давай, иди, вызывай ментов, если хочешь. Мне уже похер. Всё равно жизнь - дерьмо. Твоя мать была дерьмом. Ты - дерьмо. Весь этот ебучий мир - дерьмо. Так что вали отсюда, пока я и тебя не уложил рядом с ней, герой, блядь.

Кейн: Философ хуев, ты закончил?

Отец: Ой как страшно, блядь, сопляк, ты всю жизнь был слабаком, маменькин сынок, думаешь, я тебя боюсь? Да ты без неё вообще никто, понял? Никто! Ты даже подтереться за собой не сможешь!

Я ничего не ответил, в голове что-то щёлкнуло, и я перестал быть собой, я стал кем-то другим, кем-то, кто не чувствует ничего, кроме холода, я подошёл к нему медленно, очень медленно, и он, кажется, только в этот момент понял, что что-то не так, потому что его улыбка дрогнула.

Кейн: Встань.

Отец: Чего?

Кейн: Я сказал - встань с кресла, блядь. Живо.

Отец: Ты чё, самый смелый? Мамку защищать пришёл? Поздно, сынок. Она уже холодная. Может, хочешь к ней? Так я устрою, мне не жалко, семейное воссоединение, блядь, прям рождественский спешл.

Он попытался подняться, но я уже был рядом, схватил его за грудки, выдернул из кресла и швырнул на пол - туда, где лежала мать, он ударился головой о паркет, бутылка вылетела из его руки и разбилась вдребезги, виски растеклось по полу, смешиваясь с её кровью.

Кейн: Смотри на неё. Смотри, блядь. Это твоя жена. Сука ты такая, ты забыл, как она спасала тебя от долгов? забирала с ментуры, как она забирала тебя с улицы, когда ты был пьяный, что даже обоссался под себя, любая бы женщина ушла от тебя, а моя мать таскалась с тобой и отдавала тебе часть своего сердца, а это ты её так отблагодарил? Ты вообще в своей пропитой башке соображаешь, что ты наделал?

Отец: Отпусти меня, щенок! Я тебя самого сейчас урою! Ты думаешь, я не могу? Да я тебя сломаю, как ветку! Ты никто! Слышишь? Никто!

Кейн: Ты хотел тишины? Ты её получишь, ублюдок. Навсегда.

Первый удар я нанёс кулаком в лицо, хрустнул нос, кровь брызнула мне на рубашку, и этот звук, этот хруст, он был самым приятным звуком в моей жизни, лучше любой музыки.

Отец: Ах ты сука! Я тебя...

Второй удар - в челюсть, он захрипел, попытался отползти, но я держал его крепко, я не собирался его отпускать, я хотел, чтобы он сдох прямо здесь, рядом с ней, в её крови, как последняя тварь, которой он и был.

Кейн: Это за мать. Тебе в аду будет самое место. Надеюсь, над тобой будут издеваться, пока ты снова не сдохнешь, и так по кругу. Я бы посмотрел на это!

Я бил его снова и снова, кулаками, потом схватил осколок бутылки и вогнал ему в плечо, и стал вырезать поле для игры в крестики-нолики и играл сам с собой, наслаждаясь этим. Он заорал, блядь, на весь дом, но мне было насрать, я хотел, чтобы он орал, хотел, чтобы он почувствовал хоть каплю той боли, которую причинил ей.

Третий удар - в висок.

Четвёртый - в горло, так, что он захрипел и закашлялся кровью, и это было охуительно, я хотел, чтобы он захлебнулся ей.

Он уже не кричал, только хрипел, его лицо превратилось в кровавое месиво, но я не мог остановиться, перед глазами стояла мать - как она улыбалась мне утром, как готовила завтрак, как гладила мои рубашки, хотя я никогда её об этом не просил, как она говорила: «Кейн, всё будет хорошо, мы справимся», как она плакала по ночам.

Я убил его голыми руками, и когда он перестал дышать, когда его сердце остановилось, я ещё несколько минут сидел над его телом, глядя на то, что осталось от его лица, я не чувствовал ничего, ни сожаления, ни радости, ни облегчения, только пустоту, огромную, чёрную пустоту, которая поселилась во мне с того дня и уже никогда не уходила.

Потом приехали менты, соседи всё-таки вызвали, жаль, я бы ещё поиздевался над его мертвым телом. Меня повязали, допрашивали, но адвокат, которого наняли люди, на которых я работал, всё уладил, самооборона, домашнее насилие в анамнезе, дело закрыли, меня оправдали, но мне было насрать, я уже не был тем, кем был раньше.

После того дня я перестал доверять людям. Единственное, чему можно доверять, - это сила, деньги и страх, который ты внушаешь окружающим, и я построил на этом всё, что у меня есть сейчас.

Дамиан сидел молча, он даже пиво своё не допил, просто смотрел на меня и молчал, и я был ему благодарен за это молчание, потому что слова здесь были не нужны, он всё понял без них.

Дамиан: Блядь, Кейн. Я, конечно, знал, что у тебя там какая-то херня в прошлом, но чтобы такое. Это пиздец. Полный пиздец. Ты как вообще после этого не слетел с катушек?

Кейн: А кто сказал, что я не слетел?

Он хмыкнул и поднял бутылку в немом тосте.

Дамиан: Ну, за это и выпьем. За то, чтобы такие ублюдки, как твой отец, горели в аду. И за то, чтобы мы с тобой никогда не стали такими.

Кейн: Мы уже такие. Просто по-другому.

Дамиан: Может, и так. Но мы хотя бы честны в этом. Не притворяемся святыми. Ладно, хорош о грустном, у меня от твоих историй аж пиво горчит.

Он допил бутылку, поставил её на стол и откинулся на спинку стула, закинув руки за голову.

Дамиан: Слушай, а что там с тем заказом на следующей неделе? Мне сказали, там сумма хорошая, но клиент мутный, надо будет проверить.

Кейн: Проверим. Созвонимся завтра, обсудим детали.

Дамиан: Добро. Тогда я погнал, у меня ещё дела.

Он хлопнул меня по плечу, поднялся и вышел из бара, а я остался один, смотрел на догорающие свечи, на пустой стакан из-под виски и думал.

О той, которая изменила всё.

Я никогда не думал, что после всего, что со мной случилось, я смогу что-то почувствовать, вообще хоть что-то, я считал себя мёртвым внутри, машиной. Но когда я увидел её, и всё пошло по пизде.

Это было около двух месяцев назад, я тогда следил за одним мужиком, который задолжал моему клиенту крупную сумму, ничего особенного, обычная рутина, сидел в кафе через дорогу от его офиса, ждал, пока он выйдет, и тут в кафе заходит она.

Я сразу её заметил, хотя в зале было полно народу, она сидела за столиком у окна с какой-то девушкой, пила кофе, смеялась, и я, блядь, залип, я смотрел на неё и не мог отвести взгляд, и это было странно, потому что я никогда, сука, никогда не залипал на женщин, я их использовал и забывал, но с ней всё было иначе, с первой же секунды иначе.

У неё были светлые волосы, и глаза... блядь, её глаза, один карий, другой голубой, гетерохромия, мать её, я таких никогда не видел, и они смотрели на мир так, будто она видела его насквозь, будто она знала что-то, чего не знали все остальные, она смеялась, и её смех был как удар под дых - неожиданный и выбивающий весь воздух из лёгких.

Я забыл про мужика, за которым следил, забыл про заказ, забыл про всё, просто сидел и смотрел на неё, как долбаный, у меня мысли поплыли, блядь, реально поплыли, я представлял, как она стоит на коленях, выполняет мои приказы, будет очень покорной. А потом станет матерью моих детей, мне чертовски хотелось её испортить. я не понимал, почему эта девчонка так на меня реагирует.

Она была не как все, я не понимал, почему я так думаю, но она явно другая, она как ангел, а меня спустили с ада, чтобы я её испортил, и я сделаю все, чтобы она была моя, хотя как только она зашла сюда, она стала уже моей, хоть и не понимает этого, и даже если не поймет. эта сучка моя, и я готов всех убить, кто на неё посмотрит.

Когда я приехал к себе в квартиру, я пробил её по всем базам, которые у нас есть, я узнал о ней всё, каждую деталь, каждую мелочь, и чем больше я узнавал, тем сильнее меня к ней тянуло, это было как наркотик, я не мог остановиться и не остановлюсь.

Блядь, как же мне это нравилось, я взломал её телефон и был доступ к её фотографиям, чертовка, любит фоткаться в ванной, на одной фоте лежит в ванной, пена закрывает её грудь, но немного виден сосок, я тогда выдохнул и приблизил фотографию, я бы хотел откусить ей эти прекрасные сосочки. На другой фотографии она была в нижнем белье и делала селфи в запотевшем зеркале, у неё чертовски идеальная фигура.. грудь облегал черный кружевной лифчик, явно ей немного мал и делает грудь ещё более сочнее, а эти чёрные кружевные трусики я уже представлял, как их стягиваю зубами и забираю себе в карман, чтобы у меня была коллекция её поношеных трусиков.

Я начал серьезно следить за ней, установил камеры у неё в квартире, у её подруги, отслеживал её телефон, читал её переписки, я знал о ней всё - её расписание, что она ест на завтрак, как она стонет во сне, я знал её лучше, чем она сама себя знала, и мне всё равно было мало, мне хотелось больше, больше, больше.

Она стала моей одержимостью, моим смыслом, моей целью, и я знал, что рано или поздно она будет моей, полностью, целиком, каждой частичкой своей души и тела, даже если пока она этого не понимает. у неё не будет выбора, она станет моей. я буду трахать её каждую секунду, и спустя время она будет ходить с животиком, в котором мой ребёнок.

Я оделся и вышел на улицу, сел в своего коня и помчался. Через пятнадцать минут я уже парковался у её дома, я не собирался заходить, нет, просто хотел увидеть её силует в окне.

Свет в спальне горел, я откинулся на спинку сиденья и просто смотрел, как тень движется за занавеской, она не спала, явно думала о нашей прекрасной ночи в церкви, и от этой мысли по моим губам расползлась медленная, хищная улыбка.

Я достал телефон и написал ей короткое сообщение, просто чтобы она знала - я рядом, я всегда рядом.

Кейн: Не спится, мотылёк?

Она прочитала, она не ответила, но мне и не нужен был ответ, я знал, что она прочитала, знал, что она теперь будет думать обо мне ещё больше, и этого было достаточно. Моя девочка выглянула в окно и смотрит на мою машину, я приоткрыл окно, чтобы она меня увидела, и ухмыльнулся ей, и вижу, как она пишет что-то.

Эрика: Зачем приехал?

Малышка думает, что мне нужен повод, чтобы к ней приезжать, какая она дурочка. Я так и не ответил ей, я вижу, как она нахмурилась и показала средний палец, я рассмеялся.

Черт, я бы трахнул её возле открытого окна, чтобы она кричала от страха и от возбуждения. Я взял телефон и пишу.

Кейн: Ты какая-то злая, иди сними стресс, можешь подрочить на меня, я вот уже снял стресс.

Эрика: Придурок!

Я убрал телефон в карман, откинулся на спинку сиденья и продолжил смотреть на её окно, очень скоро она будет рядом, очень скоро она поймёт, что единственный выход - это я, только я, всегда я.

И когда она это поймёт, я заберу её, и она станет моей навсегда, нравится ей это или нет.