Ты следующая.

Такси высадило меня у ржавых ворот.

Я не стала вызывать машину к самому заводу - попросила остановиться за квартал. Может, глупо. Но если он следил - а он следил, я знала, - пусть видит, что я иду сама, что я не прячусь.

Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы протиснуться боком. Старая краска облупилась, металл проржавел, а сверху свисали мёртвые ветки какого-то кустарника - он рос здесь так давно, что оплёл собой половину забора. Я достала телефон, включила фонарик и шагнула внутрь.

Запах ударил сразу. Пыль, машинное масло, плесень. Что-то гнилое - то ли дерево, то ли что похуже. Под ногами хрустело стекло, крошка бетона, какой-то мусор. Луч фонарика выхватывал из темноты ржавые станки, перевёрнутые бочки, покорёженные листы металла.

Я шла медленно, стараясь дышать через рот. Живот всё ещё болел - повязка намокла, пока я одевалась, и теперь ткань футболки неприятно прилипала к ранам. В голове крутились цифры. Четырнадцать процентов зарядки. Я зарядила телефон в квартире Рокси, пока собиралась, но он всё равно разряжался с пугающей скоростью. Или это страх съедал батарею...

Второй цех оказался огромным. Высокий потолок терялся в темноте, где-то наверху гулял ветер, и металлические конструкции жалобно скрипели. Посередине цеха стоял длинный стол - старый, деревянный, заляпанный чем-то тёмным. Вокруг - стулья, перевёрнутые, сломанные. И тишина. Такая густая, что собственное дыхание казалось оглушительным.

Я остановилась, прислушалась. Ничего. Только ветер и скрип.

Телефон завибрировал. Я вздрогнула. Экран загорелся. Неизвестный номер.

Неизвестный: Пришла. А я уж думал, обоссалась и сбежала. Но нет. Моя смелая девочка.

Я сжала телефон в руке, чувствуя, как пальцы немеют.

Эрика: Я здесь. Где ты?

Неизвестный: Терпение, мотылёк. Успеешь ещё на меня посмотреть. Видишь стол?

Я подняла голову. Луч фонарика скользнул по деревянной поверхности. На ней что-то лежало. Я подошла ближе.

Нож.

Небольшой, складной, с тёмной рукояткой. На лезвии - засохшая кровь. Моя кровь. С прошлой ночи.

Эрика: Вижу.

Неизвестный: Возьми. Не ссы.

Я колебалась. Всего секунду. Потом протянула руку и взяла нож. Он был холодным. И липким. Пальцы сжали рукоятку, и в голове вспыхнуло воспоминание - как он держал этот нож, как вёл лезвием по моей коже, как дышал мне в ухо, пока я захлёбывалась собственными слезами.

Неизвестный: Хорошая девочка. Теперь в дальний конец цеха. Там лестница наверх. Поднимись на второй уровень. И смотри под ноги - ступени гнилые.

Я выдохнула и пошла. Нож я не выпустила.

Лестница действительно была гнилой. Ступени прогибались под ногами, перила шатались. Я поднималась медленно, прижимаясь плечом к стене, и с каждым шагом чувствовала, как страх смешивается со злостью. Он играл со мной. Как с мышью. Но мышь тоже может укусить.

Второй уровень оказался чем-то вроде антресолей - узкий металлический балкон, идущий вдоль стены цеха. С него открывался вид на весь зал внизу. Я посветила фонариком по сторонам. Никого. Только пыль, паутина и ржавый металл.

Эрика: Я поднялась.

Неизвестный: Умница. Налево. Дверь. Входи.

Я подошла. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и чем-то ещё - запахом, который я не могла распознать. Я толкнула её, и она со скрипом отворилась.

Комната.

Маленькая. Метра три на три. На стене - старая лампа под потолком, которая не горела, а тускло мерцала, бросая на стены дрожащие тени. У окна, заколоченного досками, стоял стол. На столе - ноутбук. Экран был тёмным.

А за столом, спиной ко мне, сидел человек.

Я замерла. Луч фонарика дрогнул. Человек не двигался, и через секунду я поняла почему. Это был не человек. Манекен. Старый, облупленный, одетый в чью-то одежду.

Я выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Я подошла ближе. На одежде манекена были пятна. Тёмные, бурые. Слишком похожие на кровь. А к его груди была приколота записка - кнопкой, прямо в пластик.

«Ты знаешь, зачем ты здесь.»

Я нахмурилась. Телефон завибрировал снова.

Неизвестный: Ты пришла, потому что хочешь знать правду. Потому что устала бояться. Потому что поняла - бежать некуда. Я прав?

Эрика: Ненавижу тебя! будто у меня выбор был.

Неизвестный: Тогда спроси то, что вертится у тебя на языке.

Я смотрела на экран. Пальцы дрожали.

Эрика: Как тебя зовут?

Долгая пауза. Он печатал медленно. Будто смаковал каждую букву.

Неизвестный: Серьёзно? Ты припёрлась на заброшенный завод...а думаешь о моём имени? Может, тебе ещё фамилию и номер паспорта?

Эрика: Как тебя зовут, блядь.

Ещё одна пауза. Я чувствовала, как воздух в комнате сгущается, как лампочка под потолком мигает чуть чаще, как тени на стенах двигаются, хотя в комнате не было никого, кроме меня и манекена.

Кейн: Кейн. Довольна? Имя, которое твоя сестрёнка шептала перед тем, как сдохнуть. Теперь ты тоже будешь его шептать. И кричать. Особенно когда я снова засуну в тебя пальцы.

Я повторила это имя про себя. Короткое, жёсткое, как удар, как лезвие ножа, который я всё ещё сжимала в руке. Оно подходило ему.

Кейн: Вот так. Привыкай. Это имя ты будешь помнить до конца своей жалкой жизни. Которая, кстати, может оказаться короче, чем ты думаешь. А теперь - смотри на экран. Я приготовил для тебя кино. Семейный архив.

Экран ноутбука загорелся.

Сначала - только темнота. Потом - комната. Знакомая комната. Обои в цветочек, плакат какой-то группы на стене, игрушки на полке, лампа-ночник в форме месяца.

Комната Лины.

У меня перехватило дыхание.

Камера дрогнула, повернулась. И в кадре появилась она. Лина. Те самые густые волосы цвета тёмного шоколада, которые я так любила перебирать пальцами, та самая толстовка с ярким принтом, которую она носила не снимая. Она сидела на кровати, поджав колени к груди, и смотрела куда-то за камеру. Глаза красные, губы искусаны в кровь.

- Пожалуйста... - прошептала она. - Пожалуйста, не надо...

Мужской голос за кадром. Низкий, тот самый, с ленивой растяжкой гласных.

- Тш-ш-ш, маленькая сучка. Твой папаша уже заплатил. Ты теперь моя. Разве он тебе не сказал?

- Он не мог... он бы никогда...

- Мог. И сказал. Ты ему мешала. Бесила его. Ныла, болела, тратила его драгоценные деньги. Он сам набрал мой номер. Знаешь, что он сказал? «Сделай так, чтобы она исчезла. Чтобы я больше никогда её не видел».

Лина зарыдала. Громко, отчаянно. Она закрыла лицо руками, и её плечи затряслись.

- Нет... нет... папа... папочка...

- Папочки здесь нет. Есть только я. И ты. И мы с тобой хорошо проведём время, обещаю. Ты ведь любишь играть? Я обожаю.

Камера приблизилась. Я видела её лицо крупным планом. Слёзы, сопли, покрасневший нос. И эти глаза - красные, затравленные, полные ужаса. Те самые глаза, в которые я смотрела годами.

- Как тебя зовут?

- Л-лина...

- Лина. Красивое имя. Знаешь, что я делаю с красивыми девочками, Лина?

Она замотала головой. Слёзы текли по щекам, капали на толстовку.

- Я их ломаю. Медленно. Чтобы они запомнили каждую секунду.

Экран погас.

А потом на нём появился текст. Сухой, официальный. Полицейский отчёт. Или его копия. Я пробежала глазами по строчкам.

«...обнаружена в лесополосе... предварительная причина смерти - самоубийство... следов насильственной смерти не обнаружено... дело закрыто...»

Самоубийство.

Они зафиксировали это как самоубийство.

Лина. Моя Лина. Которая боялась темноты, которая коллекционировала наклейки, которая мечтала о Хэллоуине и пахла малиной. Они просто записали её в самоубийцы и закрыли дело.

Я стояла, вцепившись в край стола так сильно, что костяшки побелели. Слёзы текли по моему лицу - я даже не заметила, когда начала плакать. Внутри всё разрывалось на куски.

А потом меня прорвало.

Эрика: Ты... ты ебучий кусок дерьма... ты грёбаный психопат... ты ЧУДОВИЩЕ, блядь... ты её УБИЛ... ты сломал её, а они написали САМОУБИЙСТВО?! Да ты... да я тебя... СУКА!!!

Я орала это в пустоту, и слова разлетались по комнате, отражались от стен. Я орала, захлёбываясь слезами и соплями, сжимая телефон так, что он трещал в руке.

Эрика: ТЫ БОЛЬНОЙ УБЛЮДОК!!! ТВАРЬ!!! Я НАЙДУ ТЕБЯ, СЛЫШИШЬ?! Я НАЙДУ ТЕБЯ И ВЫРВУ ТВОЁ ГРЁБАНОЕ СЕРДЦЕ!!!

Кейн: Вот так. Вот такой я тебя и хотел видеть. Не эту жалкую, дрожащую мышку, а злую, орущую сучку. Так гораздо интереснее. Ты даже не представляешь, как у меня сейчас стоит.

Кейн: Самоубийство, Эрика. Красивое слово, правда? Твой папаша заплатил кому надо. Никто не искал, никто не расследовал. Все просто поверили, что пятнадцатилетняя девочка взяла и пошла в лес умирать. А знаешь, почему ты ничего не узнала? Потому что тебе было насрать. Ты была занята своей идеальной жизнью, своей учёбой, своим парнем-мудаком. Ты даже не пошла на похороны.

Эрика: ЗАТКНИСЬ!!! ТЫ НИЧЕГО ОБО МНЕ НЕ ЗНАЕШЬ!!!

Кейн: Я знаю о тебе всё, мотылёк. Всё. Что ты ешь на завтрак, как пахнут твои трусы, как ты стонешь во сне, когда тебе снятся кошмары. Я знаю, что ты трогаешь себя перед сном и плачешь после. Я знаю, что ты до сих пор хранишь её наклейки в старой коробке под кроватью. Я знаю тебя лучше, чем ты сама.

Эрика: Я УБЬЮ ТЕБЯ...

Кейн: Попробуй. А пока - хочешь увидеть, что я делаю с теми, кто тебя обижал?

Я не могла дышать. Воздух застрял где-то в горле, и я хватала его ртом, как выброшенная на берег рыба. В ушах стоял звон, перед глазами всё расплывалось от слёз.

Эрика: О чём ты...

Кейн: Подвал. Лестница справа от входа в цех, за бочками. Давай, топай. Там тебя ждёт сюрприз. Не бойся, он не кусается.

Я медленно поднялась с пола. Ноги дрожали, лицо было мокрым от слёз, горло саднило, живот горел под повязкой. Но я пошла. Потому что теперь у меня не было пути назад. Была только дорога вперёд. В темноту. За правдой.

Лестницу в подвал я нашла быстро - он не соврал. Старые бетонные ступени уходили вниз, в темноту, из которой тянуло холодом и чем-то сладковатым. Я включила фонарик на телефоне. Десять процентов зарядки.

Спускалась медленно, держась за ржавые перила. С каждым шагом запах усиливался. Сладковатый, приторный, такой, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз его чувствовал.

Запах разлагающейся плоти.

К горлу подступила тошнота. Я зажала нос свободной рукой, но это не помогало - запах проникал всюду, лип к коже, к волосам, к одежде. Внизу горел свет. Одна-единственная лампочка, свисающая с низкого потолка на голом проводе. Она раскачивалась, и тени на стенах двигались, как живые.

Подвал был небольшим. Старые трубы вдоль стен, ржавые вентили, пара деревянных ящиков в углу. И посреди комнаты - стул.

На стуле сидел человек.

Я остановилась. Луч фонарика дрогнул. Человек не двигался. Его голова была опущена на грудь, руки связаны за спиной. Одежда - тёмная футболка, джинсы - была пропитана чем-то тёмным, тем, что уже засохло коркой.

Я подошла ближе.

Ноги подкосились.

Лукас.

Он был мёртв.

Глаза открыты. Рот приоткрыт - и в нём что-то было. Что-то тёмное, засохшее. Я присмотрелась и почувствовала, как желудок скручивает новым спазмом. Его язык. Он был вырван и засунут обратно в рот - неестественно, уродливо, так, что челюсть была вывихнута.

Кейн: Нравится композиция? Он много болтал. Орал на тебя. Оскорблял. Вот я и заткнул ему рот. В прямом смысле. Вырвал его поганый язык и засунул туда, где ему самое место.

Меня вырвало. Прямо там, на бетонный пол. Желудок скрутило спазмом, горло обожгло кислотой. Я согнулась пополам, упираясь рукой в колено, и меня рвало снова и снова, пока внутри ничего не осталось.

Кейн: Ой, бедная девочка. Плохо тебе? Он орал как свинья, пока я резал ему глотку. Звал мамочку. Плакал. Обоссался под конец. Жалкое зрелище. Но он заслужил. Он поднял на тебя руку. А я этого не прощаю.

Кейн: Ты поняла, Эрика? Ты - моя. И если кто-то причиняет тебе боль, он имеет дело со мной. Лукас это усвоил. Твой отец усвоит тоже. Потому что он - следующий.

Я смотрела на труп, на вырванный язык, на разрез на горле, на связанные руки. И понимала - он не шутит. Ни единого слова. Он именно тот, кем себя называет. Монстр, психопат, мой личный сталкер, который решил, что я принадлежу ему.

Кейн: Твой папаша всё ещё жив. Прячется. сменил имя, думает, что чист. Но я знаю, где он. И я отведу тебя к нему. Ты ведь хочешь посмотреть ему в глаза? Спросить, за сколько он продал твою сестру? А потом - я убью его. Медленно... У тебя на глазах. И ты будешь смотреть.

Я смотрела на экран. Пальцы больше не дрожали. Страх всё ещё был там, под рёбрами, холодный и липкий.

Ярость.

Эрика: СУКА! ГДЕ ОН!?

Кейн: Вот это я понимаю. Деловой подход. Координаты пришлю завтра. Придёшь одна. Без телефона, без Роксаны, без оружия. Только ты и твоя ненависть. А я позабочусь об остальном.

Кейн: И, Эрика... ты сегодня была великолепна. Злая, орущая, матерящаяся. Такую тебя я хочу трахать. Не эту сломанную куклу, что сидит в углу и плачет, а ту, что орёт «убью» и сжимает нож. Такую тебя я люблю.

Эрика: Ты не знаешь, что такое любовь.

Кейн: Зато ты знаешь? Ты, которая терпела мудака Лукаса и делала вид, что счастлива? Ты, которая не заметила, как твою сестру продали? Ты, которая смотрела ей в глаза и не видела Ни-ху-я? Не учи меня любви, мотылёк. Ты в ней нихрена не смыслишь.

Кейн: Всё, иди домой. Отдохни. Прими ванну. Залечи свои царапины. Завтра у нас долгий день. И да - не вздумай снова менять симку. Мне придётся разозлиться. А тебе это не понравится.

Я сунула телефон в карман и, не оборачиваясь, пошла к лестнице. Запах смерти преследовал меня до самого верха, до первого глотка холодного ночного воздуха, до ржавых ворот, до пустой дороги, на которой не было ни одной машины.

Десять процентов зарядки.