Ты следующая.

Прошло три дня.

Три дня тишины, телефон молчал - ни сообщений, ни звонков, ни угроз, и я почти поверила, что всё кончилось.

Рокси уходила на работу утром, возвращалась вечером, и мы ужинали молча. Она больше не спрашивала, потому что боялась. Я тоже боялась, но не за себя, а за неё, за то, что Кейн мог сделать с ней, если бы узнал, что она знает.

Синяк на скуле пожелтел, глаз открылся полностью, а рёбра болели, но уже не при каждом вдохе. Раны на животе затягивались, Рокси меняла повязки каждый вечер, и я видела, как красные линии превращаются в розовые, а потом в белые. Шрамы. У меня теперь много шрамов.

Я почти не спала - лежала ночами, смотрела в потолок и думала об отце, о Лине, о том, что я видела на заводе, о Кейне, о ноже, который лежал на тумбочке, и о том, что будет дальше. Я уже настолько отчаялась, что хотелось, чтобы он меня убил.

На четвёртый день телефон завибрировал.

Кейн: Координаты. Улица Вязов, 14.

И всё, ни угроз, ни грязных подробностей - только адрес, и меня это даже разозлило.

Я знала этот район: старая часть города, частные дома, заросшие дворы, глухие заборы. Да и район так себе был, говорили, что он очень мутный, даже хуже, чем наш.

Я оделась: чёрные леггинсы, чёрное худи с капюшоном, кроссовки, а волосы собрала в тугой пучок. Нож-бабочка, старый, ещё с университета, который я нашла в коробке с вещами, когда переезжала, лёг в карман худи - холодный и тяжёлый. Я покрутила его в пальцах, привыкая к весу, и также взяла телефон, хорошо, что он заряженный, слава богу, додумалась зарядить его.

Рокси была на работе, и я оставила записку на столе: «Скоро вернусь». Без подробностей - не хотелось ей портить настроение и чтобы она переживала за меня, поберегу её нервишки.

---

Такси высадило меня за квартал до адреса, и я пошла пешком. Улица Вязов была тихой, мёртвой: старые липы вдоль дороги роняли последние листья, под ногами хрустел гравий. Где-то за забором залаяла собака - и замолчала, будто её заткнули.

Дом четырнадцать. Покосившийся и мрачный, краска на ставнях облупилась, водосточная труба сорвана, а крыльцо заросло сорняками. Калитка приоткрыта - я толкнула её, и петли заскрипели, а с дерева сорвалась стая ворон, чёрные крылья взметнулись в серое небо, боже, я будто на кладбище пришла.

Я поднялась на крыльцо, доски прогнили, а дверь была открыта. Из щели тянуло холодом и чем-то противным, отец был настолько ленивым, что даже не соизволил убрать свой дом, тут воняло ужасно.

Запах - пыли, табака и виски. Половицы скрипели под каждым шагом, на стенах выцветшие обои в цветочек, а на полке фотографии разных детей, я уже и думать не хотела, что это за дети и что сейчас с ними.

Гостиная.

Он сидел в кресле у окна - мой отец, Орфей, я не видела его шесть лет, и он постарел. Волосы седые, редкие, сальные, лицо серое, как старый пергамент, под глазами мешки, а на подбородке седая щетина. Одет в застиранный свитер с протёртыми локтями, на коленях бутылка виски, а в руке стакан, и пальцы дрожали.

Он поднял голову, посмотрел на меня - не удивился, не испугался, он просто ждал.

Орфей: Пришла. Давай, там, покричи, какой я ужасный, какой я плохой, и пожелай мне смерти, только побыстрее, пожалуйста, я должен идти по делам.

Его голос был хриплым, прокуренным, и говорил он лениво, с усмешкой - ждал слёз, ждал истерики.

Эрика: Папочка, я так подумала... одними криками тут не поможешь.

Орфей: Ну давай, кричи, выскажи всё, я слушаю.

Он отпил из стакана, кадык дёрнулся, и он смотрел на меня с абсолютным спокойствием, с цинизмом, будто я была назойливой мухой, которую надо переждать.

Эрика: Ты продал Лину, ты заплатил полиции, чтобы они закрыли дело как самоубийство, ты убил её... как ты мог так поступить?!

Орфей: Да. И что? Ты пришла меня судить? Опоздала, я уже в аду - живу в этой дыре, пью каждый день, и думаешь, мне есть дело до того, что ты скажешь? Мне похуй.

Эрика: Ты даже не раскаиваешься.

Орфей: В чём? В том, что избавился от никчёмной девчонки, которая ныла и тратила мои деньги? Нет, не раскаиваюсь. Она была мусором, ты - мусор, обе - пустое место.

Он усмехнулся широко и зло, показав жёлтые зубы.

Орфей: Знаешь, что она кричала? Она кричала: «Папочка, пожалуйста, не надо, я исправлюсь, буду хорошей», и бла-бла-бла, смутно помню всё, но знаешь что? У меня даже капли сожаления нет вообще, будто камень с души упал.

Внутри у меня что-то оборвалось - последняя нить, последняя капля. Я вытащила нож-бабочку из кармана и раскрыла его, лезвие выскользнуло с тихим щелчком.

Он увидел, и усмешка на секунду дрогнула.

Орфей: Серьёзно? Ножик? Ты? Ты мышей в детстве боялась, ты даже таракана прихлопнуть не могла, так что убери, не смеши меня.

Я не убрала - я бросилась на него. Кресло опрокинулось, бутылка разбилась о паркет, а стакан отлетел в сторону и разлетелся вдребезги. Я сидела на его груди, прижимая его к полу, и била кулаками по лицу, по рёбрам, по чему попало.

Эрика: ТВАРЬ!!! ТЫ ПРОДАЛ ЕЁ!!! ТЫ ПРОДАЛ МОЮ СЕСТРУ!!

Мой кулак врезался в его скулу, кожа лопнула, и кровь брызнула мне на лицо, на худи, на руки. Он захрипел, сгрёб моё плечо своей огромной лапищей и рванул в сторону, я пошатнулась, и он скинул меня на пол, нависнув сверху. Его лицо было в крови, но глаза те же - холодные.

Орфей: Дура. Ты всегда была дурой.

Он ударил меня кулаком в скулу - ту самую, которая ещё не зажила. Вспышка боли, голова дёрнулась, перед глазами поплыли чёрные пятна. Я вскрикнула, и во рту появился вкус крови - солёный, железный.

Орфей: Ты ничтожество, всегда была ничтожеством, и думаешь, я испугался? Думаешь, ты первая, кто на меня кидается?

Он ударил снова - в висок, ухо заложило, и в голове зазвенело. Я почти отключилась, почти, но пальцы всё ещё сжимали нож.

Я выхватила его и полоснула снизу вверх - лезвие вошло в живот глубоко и мягко, до самой рукоятки. Он замер, глаза расширились, рот открылся, но оттуда вырвался только влажный, булькающий хрип... я получала от этого извращённое удовольствие.

Я выдернула нож, и кровь хлынула горячая и тёмная, брызнула мне на худи, на лицо, на руки, на пол. Он попытался отползти, зажимая живот ладонями, но кровь текла сквозь пальцы, заливая паркет.

Эрика: ЭТО ЗА ВСЁ ХОРОШЕЕ, ПАПОЧКА.

Я ударила снова - лезвие вошло в бок, под рёбра, и хрустнуло.

Удар в грудь, и нож застрял между рёбер, а я вырвала его с чавкающим звуком.

Он уже не кричал, только хрипел, а его руки скребли по полу, и ногти ломались о паркет. Изо рта текла кровь - густая, тёмная, пузырящаяся.

Эрика: ЭТО ЗА ТО, ЧТО Я ЖИЛА С ЧУВСТВОМ ВИНЫ, ПОКА ТЫ ПРОПИВАЛ ДЕНЬГИ ЗА ЕЁ СМЕРТЬ!!!

Я била снова и снова, уже не различая, куда попадаю: живот, грудь, плечо, лицо. Мои руки стали красными по локоть, худи пропиталось кровью насквозь, а капли летели на стены, на обои в цветочек, на занавески. В комнате стоял запах бойни - металлический и солёный.

Эрика: СДОХНИ!!! СДОХНИ, УБЛЮДОК!!! ТЫ... никогда не был для нас отцом!!!

Я подняла нож обеими руками и ударила в последний раз - в горло. Лезвие прошло насквозь, царапнуло позвоночник, и его тело выгнулось дугой, замерло и рухнуло обратно. Кровь толчками выплёскивалась из раны на шее, заливая всё вокруг.

Он был мёртв.

Я отпустила нож, он выпал из моих пальцев и звякнул о паркет, а я сидела на коленях в луже его крови. Руки дрожали, всё тело дрожало, в ушах звенело, и перед глазами плавали пятна.

А потом меня накрыло.

Я посмотрела на свои руки - красные, липкие, в чужой крови, на его тело, распластанное и разрубленное, и на его лицо, точнее, на то, что от него осталось. Меня затрясло по-настоящему: мелкая дрожь началась где-то в животе и разошлась по всему телу, до кончиков пальцев, до макушки. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд - я убила человека, я убила своего отца, я тыкала в него ножом, пока он не перестал дышать.

Эрика: О господи... о господи боже...

Я попыталась встать, но ноги подкосились, и я упала обратно на колени, прямо в лужу крови. Меня трясло всё сильнее, дыхание стало рваным и коротким, воздуха не хватало, и я хватала его ртом, как выброшенная на берег рыба.

Эрика: Я убила его... я убила его... я убила...

Я прижала ладони к лицу и закричала, но не от злости, а от ужаса, от осознания того, что я сделала. Это был не просто крик, это был вой - животный и отчаянный. Я раскачивалась взад-вперёд, сидя на коленях в крови, и выла, а слёзы текли по лицу, смешиваясь с его кровью.

Эрика: Я не хотела... я не должна была... господи, что я наделала...

Я убила его, и да, он был чудовищем, да, он заслужил, но это не меняло факта - я убила человека. Часть меня умерла вместе с ним - та часть, которая ещё верила, что я хороший человек, что я не такая, как он, что я не монстр, может, так и было суждено, хер его знает.

Я не знаю, сколько я так просидела - минуту, десять, час. Время потеряло смысл, и я плакала, пока не кончились слёзы, пока в груди не осталось только пустое, выжженное пространство.

А потом я услышала шаги.

Тяжёлые, медленные - они раздавались из коридора. Я подняла голову и увидела, что в дверях гостиной стоял он.

Кейн.

Огромный, в чёрном худи с капюшоном, в чёрной маске, закрывающей нижнюю половину лица, в тёмных джинсах и тяжёлых ботинках. В одной руке он держал что-то круглое, я не сразу поняла, что это, а когда поняла - желудок скрутило спазмом.

Голова. Человеческая голова с седыми волосами, открытыми глазами и застывшим ртом.

Голова моего отца, но его тело лежало в двух метрах от меня. Я перевела взгляд - обрубок шеи с рваными краями и кровь. Он отрезал её, пока я сидела и выла, бесшумно, быстро, как хищник.

Кейн бросил голову на пол, и она покатилась с глухим влажным стуком. Ударилась о ножку перевёрнутого кресла и остановилась. Он подошёл, пнул её ногой, как мячик, - стук, ещё стук, и голова катилась по паркету, оставляя влажный след. Я смотрела, как она катится, и не могла пошевелиться.

Голова остановилась у моих коленей лицом вверх, мёртвые глаза уставились в потолок, рот открыт, и на губах запеклась кровь.

Кейн: Твой папаша. Принёс. Подарок.

Голос низкий, хриплый, с ленивой растяжкой, глухой из-под маски, и каждое слово - как гвоздь в крышку гроба.

Я подняла голову и посмотрела на него, он возвышался надо мной огромный, как скала - я на коленях, в луже крови, с трясущимися руками, а он надо мной спокойный, как удав.

Кейн: Думал, покричишь, поплачешь, уйдёшь. А ты его в мясо.

Хмыкнул.

Кейн: Умница, я доволен тобой.

Эрика: Ты следил.

Кейн: Камеры.

Эрика: Где?

Кейн: Везде.

Он подошёл ближе и остановился вплотную, его ботинки были в крови, потому что он наступил в лужу. Протянул руку - огромную, с длинными пальцами, покрытыми татуировками, - и схватил меня за подбородок грубо и сильно. Пальцы сжали челюсть так, что кости хрустнули, и он поднял моё лицо вверх, заставляя смотреть ему в глаза.

Кейн: Ударил тебя... старый козёл.

Большой палец прошёлся по свежему синяку, я дёрнулась от боли, но он не отпустил.

Он рванул маску вниз свободной рукой, и я ожидала увидеть монстра, но, чёрт возьми, как бы это странно ни звучало, он чертовски красив, как самый сладкий грех.

Наклонился ближе, и его дыхание обожгло мои губы - горячее, с запахом табака. А потом он впился в меня поцелуем - грубо, жёстко, его губы смяли мои, а зубы стукнулись о зубы. Его язык, горячий и наглый, протолкнулся мне в рот, заполняя всё пространство, я попыталась отвернуться, но его пальцы держали челюсть мёртвой хваткой. Я не могла ни дышать, ни пошевелиться, а он целовал меня, как вещь, как свою собственность - с наслаждением.

Перед тем как отстраниться, он укусил меня за нижнюю губу, и я проскулила. Его губы были в моей крови, потому что из разбитой скулы сочилась алая струйка. Он облизал губы медленно, смакуя... он был похож на вампира.

Кейн: Какая ты вкусная.

Он отпустил мой подбородок, я пошатнулась и упёрлась дрожащими руками в пол, который был неприятно липкий.

Кейн: Завтра. Хочу, чтобы ты приехала кое-куда, я хочу приехать и забрать тебя... я думаю, тебе понравится.

Эрика: Я не...

Кейн: Ты поняла.

Это был не вопрос.

Я молчала и смотрела на него снизу вверх: на его лицо, на его глаза, на кровь на его губах - мою кровь.

Эрика: Да.

Кейн: Мотылёк, с каждым разом радуешь всё сильнее меня. Двигайся в том же темпе.

Он пнул голову отца в мою сторону, она стукнулась о моё колено - тяжёлая и липкая. Я вздрогнула.

Кейн: Оставь. На память.

Он развернулся и пошёл к двери, но на пороге остановился и бросил через плечо:

Кейн: Сожги дом. Я решу с полицией. Ты чистая.

И ушёл, шаги стихли в коридоре, и хлопнула входная дверь. Я про себя думала, какой же он конченый психопат, но, господи, что-то в нём цепляло, и у меня сейчас в голове бились две моих стороны. Светлая говорила: «Эрика, ты должна пойти в полицию и рассказать обо всём, нанять себе охрану и быть в безопасности», - а тёмная говорила: «Господи, вот он, тот мужчина, которого тебе не хватало, ни один мужик не смог тебе подарить такие эмоции, шли нахуй всех и растворяйся с ним».

Я осталась одна в гостиной с телом отца и с его головой у моих коленей... какие же у него противные черты лица. Кровь на полу, на стенах, на моих руках, на моём лице, и его вкус на моих губах. С дрожью, которая не проходила, я заставляю думать, что это от страха, но это не так. Чёртов псих, хочешь играть? Будем играть, другого пути у меня нет.

Я смотрела на голову отца, на его мёртвые глаза, на его открытый рот, и меня снова затрясло. Я обхватила себя руками и зарыдала тихо и беззвучно, просто сидела и плакала, у меня был стресс и тремор в руках, я убила человека, господи, и это сделал психолог? Очень забавно выходит... походу, это мне уже нужен психолог.

Потом встала, нашла на кухне канистру с бензином, которая стояла у плиты, наверное, для генератора, и облила пол, шторы, кресло, его тело, его голову. Достала зажигалку из кармана, чиркнула колёсиком, и огонёк заплясал на кончике. Я бросила зажигалку на пол, и пламя побежало по бензину - быстро, жадно, пожирая всё на своём пути.

Я ещё немного стояла и смотрела, как огонь распространяется по дому... у меня были странные эмоции: удовольствие, страх и грусть.

Я вышла из дома и пошла по дорожке к калитке, сорняки цеплялись за кроссовки, а за спиной разгорался пожар. Я не обернулась, надо было быстрее сваливать оттуда.

Я вызвала такси на другую улицу, чтобы не было лишних вопросов, быстренько пришла на нужную улицу и уже ждала своё такси.

Дорога домой была довольно спокойной, на улице стоял туман и моросил дождь, и так хотелось прийти домой, сесть на подоконник и смотреть в окно, любоваться видом под любимую книгу. Жалко, нет такой возможности, столько говна навалилось в жизнь.

Заметила кровь под ногтями и уже не понимала, чья она - моя или моего любимого отца. Так неприятно было, надо прийти и сразу вымыть руки, желательно, как это делают хирурги перед операцией.

Рокси ждала у подъезда, увидела моё лицо - и всё поняла без слов... сложно было не понять, что произошло что-то плохое, у меня лицо было как у покойника. Роксана обняла меня, и я немного успокоилась в её объятиях, а она завела в квартиру, усадила на диван и принесла чай, лёд, плед, сев рядом.

Роксана: Рассказывай.

Я рассказала про отца, что он сделал с Линой, а также рассказала, что я убила его, правда, Роксана так посмотрела на меня, что я даже булки напрягла. Рассказала, что опять пришёл этот мой личный Ромео и опять хочет меня отправить куда-то. Ну вот, раньше я жаловалась, что не езжу никуда, а тут такая возможность подвернулась.

Рокси слушала молча, а когда я закончила, взяла мою руку, сжала её и смотрела в пол, явно собираясь с мыслями, как вообще отреагировать на такое.

Роксана: Я... я даже не знаю, что говорить, господи! Я думала, такое только в фильмах бывает. Господи, солнце, мы справимся с этим, я не думаю, что Кейн хочет убить тебя... хотел бы - убил ещё раньше... но он псих, его в дурку надо закрыть...

Рокси сидела злая и нахмуренная, а мне всегда было смешно, когда она злилась.

Роксана: Вот найду его и сама лично убью! Козёл.

Я закрыла глаза, нервно посмеялась и всё ещё чувствовала вкус его губ. Я знала, что завтра он снова напишет и я пойду, потому что у меня нет выбора... с одной стороны, даже интересно узнать его поближе.