Он моя судьба

Я живу у Томаса. Это очень странно звучит, но это так — будто я шагнула в чужую жизнь и теперь пытаюсь не споткнуться на каждом повороте. Сегодня Джекки твёрдо сказал, чтобы я осталась дома: с оставшимися бумагами они с Ликой разберутся сами, а мне нужно отдыхать. И Джекки сдержал слово — никто, даже Лика, не знают о моей беременности. Эта тайна висела на мне тяжёлым плащом, который я носила, не снимая, и от которого становилось то душно, то невыносимо одиноко.

Томас сидел напротив, листая что-то на планшете, и вдруг снова попытался вернуть меня в этот момент, выдернуть из моих мыслей:

— Ну что, Лис... Лекс, — он запнулся на ласковом прозвище, будто сам не знал, имею ли я право слышать его теперь, и от этого прозвища, которое он даже не договорил по телу разлилось тепло, острое и неожиданное, как луч солнца сквозь плотные шторы. — Давай смотреть варианты?

— Да, давай, — я кивнула, стараясь звучать бодро, но тут в кармане завибрировал телефон. На экране высветилось: «Локки». Я виновато подняла глаза на Томаса. — Извини.

Он чуть склонил голову, будто понял без слов: это что-то важное, не из его мира.

— Лекс, привет, как ты? — голос Локки был привычно бодрым, но в нём слышалась та самая врачебная мягкость, которая одновременно и успокаивает, и заставляет собраться.

— Привет, всё хорошо, сегодня у меня выходной.

— Вот и правильно, молодец. Я чего звоню вообще... В общем, пришли твои последние анализы и результаты УЗИ. Ты сейчас можешь говорить?

Я на секунду замерла, сжала пальцы в кулаки под столом, а потом выдохнула:

— Да, конечно.

— Хорошо. В общем, беременность протекает хорошо. Никаких тревожных сигналов. Я прописал тебе витамины — скину в СМС, попринимай их неделю по одной в день, и придёшь ко мне на следующей неделе на обследование. Так... ещё исключи из рациона кофеин, лактозу и всё жареное. Такс... По поводу половой жизни — до пятого месяца беременности разрешено. Ещё могу порекомендовать тебе из личного опыта чай с лимоном, шалфеем и мятой: он будет и успокаивать, и стимулировать нервные клетки. Вроде всё. Есть вопросы?

В груди что-то дрогнуло: он говорил спокойно, буднично, будто беременность — это не тайна, которую я прячу ото всех, а просто новый этап, к которому нужно подкрутить настройки.

— Нет, спасибо тебе большое, — прошептала я, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

— Да не за что, птенчик. Если что — звони.

— Хорошо.

— Всё нормально? — Томас смотрел на меня внимательно, чуть нахмурившись, будто пытался прочитать по моему лицу то, чего я не говорила вслух.

— Да, — я улыбнулась чуть шире, чем было нужно, просто чтобы он не начал задавать вопросы, на которые я пока не готова отвечать. — Так что там по вариантам?

Он помолчал ещё секунду, будто прислушиваясь ко мне, а потом кивнул и снова открыл планшет.

— В общем, смотри, есть вариант поближе к центру.

Я наклонилась вперёд, вглядываясь в фото, и вдруг почувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх.

— И поближе к тебе, — с искренней улыбкой сказала я, ведь Томас жил как раз в районе нашего центра, и эта близость вдруг показалась не контролем, а чем-то уютным, почти безопасным.

— Ну, это тоже плюс, — он чуть улыбнулся в ответ, будто боялся радоваться слишком сильно, и показал мне фото квартиры: светлые стены, большие окна, вид на тихий двор, где даже в сумерках было видно, как мягко ложится свет фонарей.

— Знаешь... а мне нравится, — проговорила я тихо, сама удивляясь тому, как легко эти слова сорвались с языка.

— Прекрасно, — в его голосе прозвучало такое облегчение, будто он боялся, что я отвергну всё, что он предложит. — Тогда я улажу сегодня документы, и на днях, когда тебе удобно, можешь въезжать.

И тут реальность снова ударила по мне, отрезвляя.

— Стой, а деньги? Кому?

Томас на секунду замер, потом медленно поднял глаза.

— Лекс, все квартиры этого района принадлежат мне и твоему отцу.

— Как это? — я выпрямилась, чувствуя, как внутри снова поднимается привычная волна недоверия.

— Ну... вот так.

— Стой, — я подалась вперёд, голос стал резче, чем хотелось. — То есть ты специально предложил мне именно эту квартиру? Чтобы я была под твоим контролем? Ведь этот район твой, и не зря тут находится ваш бар «Гнездо»?

Томас не отвёл взгляда. Не стал оправдываться громкими словами. Просто смотрел на меня, будто давая мне время выговориться, выпустить пар, который копился неделями.

— Лекс, — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть, будто каждое слово он подбирал с усилием. — Я приготовил много квартир для тебя. И не только в этом районе. Да, я не скрываю: я хочу быть к тебе ближе. Я люблю тебя, очень сильно. Я хочу быть с тобой. Но я ничего не буду делать, пока ты мне не позволишь. Я понимаю, что тебе нужно время, свобода. И я не пытаюсь тебя контролировать.

— Томас... — моё имя в моём же исполнении прозвучало как сдавленный шёпот, в котором смешались вина, усталость и какая-то отчаянная благодарность.

— Лекс, я знаю, ты будешь злиться на меня ещё долго. Я буду ждать столько, сколько нужно.

— Томас! — я не выдержала, голос сорвался.

— Что? — он подался вперёд, будто готов был поймать меня, если я вдруг рухну.

— Спасибо... — я резко встала и просто обняла его, крепко, изо всех сил, будто хотела передать через это объятие всё, что не умещалось в словах: и страх, и благодарность, и ту странную, неловкую нежность, которая всё ещё жила во мне, несмотря ни на что. — Спасибо тебе за всё! Правда. Я тебе очень благодарна. Особенно за то, что ты меня терпишь.

Томас сначала опешил. Секунд пять он стоял неподвижно, будто боялся пошевелиться, чтобы не разрушить этот хрупкий момент. Его плечи были напряжены, руки висели вдоль тела, а в глазах читалось что-то похожее на изумление — будто он не верил, что я вообще могу к нему прикоснуться.

А потом он всё же ответил на мои объятия. Медленно, осторожно, будто я была из тонкого стекла, которое могло треснуть от любого резкого движения. Его руки легли мне на спину, не прижимая, а словно очерчивая границы: «Я здесь, но не забираю твою свободу». И от этой бережности у меня на секунду перехватило дыхание.

Я уткнулась ему в плечо, вдыхая знакомый запах — немного парфюма, немного чего-то только его, того, что я столько раз пыталась забыть, но так и не смогла. И вдруг все тревоги, которые я таскала с собой последние дни, стали чуть легче, будто он забрал на себя хотя бы часть этого груза.

Тишина между нами длилась долго, но она больше не была тяжёлой. Она была тёплой, как плед, наброшенный на плечи в холодный вечер.

Он чуть приподнял мой подбородок, удерживая его бережно, но твёрдо, и посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде не было ни спешки, ни напора — только бесконечное ожидание, словно он спрашивал без слов: «Можно?»

И я едва заметно кивнула.

Он коснулся моих губ — сначала так невесомо, что это было почти не прикосновение, а намёк на него, лёгкое скольжение, будто он боялся спугнуть. Его губы были тёплыми, и в этом первом касании чувствовалась вся та сдержанность, которую он копил неделями, месяцами. Он целовал меня так, будто хотел запомнить каждую деталь: как дрожат мои ресницы, как чуть сбивается дыхание, как я невольно подаюсь навстречу.

Этот поцелуй был нежным до боли — в нём слышалось всё, чего он не говорил вслух: и раскаяние, и надежда, и отчаянное желание быть рядом. Он не торопился, не требовал ответа, просто дарил мне эту тишину, сотканную из прикосновений.

Но потом что-то внутри меня дрогнуло — и я прижалась к нему чуть крепче, вцепившись пальцами в ткань его рубашки, будто боялась, что он исчезнет, стоит мне ослабить хватку. И этого хватило, чтобы сдержанность Томаса рассыпалась.

Поцелуй перерос в страстный — горячий, глубокий, жадный, но всё ещё бережный. Его руки скользнули ниже, уверенно, но не грубо, и в следующее мгновение он приподнял меня и усадил на столешницу, вставая между моих ног. Теперь между нами не осталось ни пространства, ни дистанции — только жар, который накатывал волнами, и дыхание, сбившееся у обоих.

Я обхватила его за шею, притягивая ближе, потому что вдруг поняла: мне не нужно сейчас никаких границ, никаких «потом». Мне нужно было это чувство — быть нужной, быть желанной, быть просто собой в его руках, без оправданий и без страха.

Томас на секунду отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, будто снова спрашивая: «Ты уверена?» — и я ответила не словами, а тем, что притянула его обратно, прижимаясь к нему так крепко, как только могла.

И он снова поцеловал меня — уже без оглядки, без страха перейти черту. Его пальцы запутались в моих волосах, другая рука крепко, но бережно держала меня за талию, не давая отстраниться, не позволяя снова спрятаться за своими «я справлюсь сама».

Время будто остановилось. Не было ни квартиры, ни планов, ни тайн, которые давили на плечи. Был только он, его дыхание, его руки, его губы, которые шептали без слов: «Я здесь. Я не отпущу».

Он отстранился и замер, будто испугался, что перешёл черту. Я чуть отстранилась и посмотрела ему в глаза. В них читался тот самый вопрос, который я столько раз видела раньше: «Я всё испортил?» Но в них не было ни упрёка, ни давления — только тревога и надежда.

Я улыбнулась — тихо, но искренне — и провела ладонью по его плечу, просто чтобы показать: всё в порядке.

— Это не значит, что мы снова вместе, — сказала я мягко, без резкости, просто чтобы расставить границы, которые мне сейчас были нужны. — Но спасибо, что ты не торопишь меня. Что просто... рядом.

Томас медленно кивнул, будто каждое моё слово он хотел сохранить, чтобы потом, когда станет тяжело, возвращаться к нему.

— Я не буду торопить, — тихо ответил он, чуть сжимая пальцы на моей спине, а потом снова ослабляя хватку, давая мне пространство. — Если тебе нужно просто место, где можно спокойно дышать — оно у тебя есть. Хоть на неделю, хоть на месяц. Хоть навсегда, если когда‑нибудь захочешь.