Вернуться на точку исхода

Звонок Наи подбросил дров в костер мыслей в голове, из-за чего она снова начала болеть, а вместе с тем зазвучали тревожные голоса, появился писк в ушах. Могильный холод сохранялся в стопах, словно я окунула ногу в снег по щиколотку; пальцы на руках дрожали, бежевое свечение дисплея ярко подчеркивало голубоватые вены на кистях, красные прожилки, корни ногтевых пластин стали фиолетовыми. Дыхание сбилось, а сердце стучало будто бы пыталось проломить грудную клетку и сбежать отсюда. Но больше всего нервировал зуд в спине: мне хотелось разодрать в мясо это место.

-Все хорошо? - послышался хриплый шепот за спиной.

-Ты все это время стоял сзади?

-Не все, но ты ходила взад-вперед, я подумал, что-то случилось.

-Да, случилось.

«Он еще смотрит, как же неприятно, какженеприятнокакженеприятно, пусть перестанет, пустьперестанет, пустьперестанетпустьперестанет».

-Ты можешь отойти?

-Извини? – искренне подивился он.

-Не смотри мне в спину, отойди, пожалуйста, и я повернусь.

Самуэль еще несколько секунд продолжал буравить меня взглядом, видимо, не совсем понимая, что на меня нашло. Я и сама не могла разобраться во внутреннем ощущении, но среди этого месива было ясно одно: нужно уходить. Послышался шорох, который знаменовал, что парень ушел обратно в зал. Аккуратно дотрагиваясь до стены, я делала неспешные шаги в комнату, где сейчас находилась основная фигура бурного торжества внутри моей головы.

Парень сидел на диване: ноги широко расставлены, руки сложены в замок, на который опирался подбородок. Он не смотрел на меня, только вперед, будто напротив него читал занимательную лекцию преподаватель. Мужская фигура источала стойкость вкупе со смятенностью - как человек, готовый рассказать шокирующую новость, которую узнал две минуты назад, но сам еще не знает, как на нее реагировать. Вот сейчас он повернется, и все мне расскажет. И в эту минуту я действительно чувствую себя маленькой девочкой, которая смотрит Nickelodeon и выдумывает жизненные сценарии своим игрушкам: я не хочу слушать про взрослые проблемы, вникать в слова взрослых людей. Я не хочу, чтобы это касалось моего детства. Однако он молчал.

-Я ухожу домой.

-Кто звонил?

-Не думаю, что должна посвящать тебя в это. Мне правда нужно домой, скоро придет мама. - Почему я ему вру? – Поэтому...дома я буду не одна, со мной все будет хорошо.

-Тебя проводить? - несмотря на меня, он произносил все слова сухим, безжизненным тоном, точно ему все равно, кто мне звонил, безразлично, стоит ли провожать или нет.

-Не нужно, я сама.

-Тебе мама звонила?

-Какая разница, - агрессивные нотки прорезались в голосе.

-Я просто хотел поинтересоваться, если мама, - уголок рта еле заметно поднялся, этого можно было не увидеть, если не пялиться на его профиль так, как я, - дома, то тогда хорошо. Я просто хотел помочь. Надеюсь, еще встретимся.

-Ага.

Тяжелая поступь, глухо раздающаяся в стенах чужого дома, хлопок двери - и ночной мороз проникает под расстегнутую куртку, обволакивает бледную кожу. Я быстрым шагом добираюсь до дома, со второй попытки вставляю ключ в замочную скважину и открываю дверь, изнутри закрываюсь на хлипкую щеколду. Которую уже один раз выбивали. В доме зловещая тишина, скорее даже враждебная по отношению ко мне. Он меня не принимает. Я включаю желтый свет, и уже ощущаю себя единственным живым существом в этом месте. Мирно сопит холодильник, издающий своеобразный стрекот; из раковины подглядывают грязные тарелки, закоптелая сковородка на плите; керамическая плитка принимает светло-болотный оттенок, из-за чего создается удушающая, затхлая обстановка; резкий треск небольшого телевизора, будто говорящий: «Я тоже здесь, посмотри на меня», - и я смотрю; потрепанный диван, но не одинокий.

У меня замирает дыхание.

Момент, который, в сущности, длится секунды, но по ощущениям превращается в минуты наступающего ужаса. Все пространство сужается в одну точку, как в старом кинофильме с эффектом затемняющего круга. Миг – света в доме нет. Я испытываю извращенное ликование, ведь знала, что так и будет, и примитивный страх. Только свет уличных фонарей просачивается через два окна, посреди которых я стою, они отбрасывают свой свет на пол. Одна половина мозга понимает, что все длится буквально мгновение, вторая – замедляет, дабы навострить меня на побег или драку. И в этой секунде я останавливаюсь и вижу, что же меня насторожило в диване, откуда появилось ощущение, что он не одинок. Я вижу чей-то затылок. Там кто-то сидит. Светло-рыжее облако кудрявых волос; четкая и тонкая линия шеи, из кожи которой выпирают позвонки, как у голодающего или мертвого человека; зеленая шелковая блузка, что блестит, принимая электрический свет. Свет включается. На диване никого. Ни драки, ни побега не было - мое тело просто замерло. Однако даже это неважно, когда непроизвольно поднимаешь глаза к потолку, а снизу и по бокам все темнеет, и ты уже чувствуешь полет вниз, будто падаешь не с высоты менее метра, а с парашютом из самолета. И мне кажется, я снова - уже при свете - вижу сидящего на диване, как оно медленно поворачивает голову. Мне хочется плакать. Но далекий, как из-под воды, звук «бум» и мигом возникающая и испаряющаяся боль вырубают меня.

***

Ноющая резь в лобной части черепа, сухость во рту- это то, с чем мне предстало открыть глаза. Вместе с тем приятные ощущения на спине, боку, бедрах и правой части головы старались затмить неприятное пробуждение. Внутри – каша, однако с каждым морганием мне возвращались воспоминания: они всплывали, словно слайд-шоу невротичного монтажера: склейка то резкая, быстрая, то затухающая, медленная, то вращающаяся как спиннер. Свет, включается, выключается, звук холодильного компрессора, темный экран телевизора, диван, на котором кто-то сидит, я ухожу от Самуэля, Ная говорит, что он ей не нравится, размазанный профиль кого-то на диване, темнота и снова это что-то. Я упала в обморок. О Боже. Никогда за все свою жизнь мне не приходилось проживать подобный опыт. Вот только если я упала лицом в пол, не должно ли мое тело до сих пор лежать в таком положении? Почему я не на полу, почему светло и почему под моей головой подушка?

-Тише, тише, не думай так много, я уже чувствую, как у тебя работает мозг, - бормотал мужской голос над ухом.

Меня словно ударило током: все тело превращается в натянутую струну. Аккуратно приподнимаясь на локти и игнорируя протесты Самуэля, я осмотрелась: мы на том самом диване, дрожь прошлась по телу; на мне джинсы, я в футболке - куртки на мне нет; моя голова покоилась на подушке, которая лежала в моей спальне, а та, в свою очередь, пристроена на бедрах парня. Это Самуэль гладил меня по волосам и телу. Так.

-Я знаю, как все это выглядит, - уставшим голосом начал он, - давай я сразу все проясню, чтобы у тебя не было лишних мыслей. Когда ты ушла, я все-таки решил выйти и проверить, как ты дошла. Заметил, что у тебя какие-то перебои с электричеством в доме, постучал, чтобы удостовериться, что все хорошо, нет ли проблем. Но ты не отвечала, и уже через окно я увидел твои руки на полу, твое тело: ты лежала без сознания. И я, - тут он запнулся, почесав указательным пальцем нос, - снова сломал тебе щеколду на двери. – Я застонала. - Прости, но, на самом деле даже рад, что у вас нет нормального замка, иначе я не смог тебе помочь. Что случилось? Твое состояние правда пугает меня, Эва, - мужской голос, насколько это было возможно, стал нежным и ласковым. - Ты возвращаешься поздно вечером из дома, вся горишь, странный взгляд, потом тебе кто-то звонит, и ты бежишь от меня так, что сверкают пятки, затем падаешь в обморок дома...Тебя настолько напугали могилы на кладбище? Или что-то еще? Что тебе сказали по телефону, что так взволновало тебя?

-Самуэль, подожди, не так быстро.

Опершись локтем на подлокотник дивана и держа пальцами тяжёлую, словно чугунную утварь, голову, я пыталась привести чувства в порядок. Все это ненормально, однако не кажется чем-то из-ряда выходящим. Не уверена, что последние слова точно принадлежат мне: будто кто-то или что-то пытается мне внушить их, но мое нутро противится принимать все за чистую монету. Состояние матери ухудшается; ее прошлое, которое бежит не только за ней, но и за мной. Чрезмерная скрытость Наи - она как сундук, который не получается открыть, дабы посмотреть, что в нем есть, но позволяет подглядеть через маленькую щелочку. Самуэль проявляет то дружеские, то романтические чувства ко мне, он оказывается, как правило, в центре нежданных событий, да и в целом видится мне спутанным клубком из темно-серых нитей. Поведение людей вводит меня в заблуждение: они разговаривают на непонятные мне темы, порой далекие от цивилизованного мира. Пустые, туманные улицы, одинаковые дома, разбросанные, как игрушки лего ребенком, по всей местности, и вечные тучи не делают Ринкон дружелюбным. Этот город как живой: он дышит, равномерно, как дикий хищник в джунглях, но стоит его разбудить - и беды не избежать. А мне кажется, что за мной уже гонятся. Что-то догоняет меня - незыблемое и будто бы закономерное. Меня это жутко пугает. Меня изводит мысль, что я не могу дать больший отпор, ибо не вижу врага, но ощущаю, что он где-то рядом; самое гиблое, что я будто бы привыкаю к нему, перестаю чувствовать угрозу. Или смеряюсь с неизбежным. Ведь если посмотреть со стороны, то все кажется каким-то неправильным, ни как у всех.

Теплые ладони парня гладили мои плечи, он нежно растирал их, избавляя от мышечного напряжения, точно чувствовал, что моя голова вот-вот взорвется, а психика не выдержит, и я впаду в истинную истерику, тем более что путь до нее совсем близкий. Осталось только перешагнуть.

Почему мне кажется, что все идет своим чередом? Странности нормальны, но раз так, то почему моя тревожная кнопка постоянно мигает кроваво-красным «SOS»? Почему мне кажется, что кто-то уже протоптал тропинку в темный лес, и я иду по ней, зная, что человек в том лесу затерялся? И почему она так манит...

- Эва, - его пальцы коснулись моего подбородка, поворачивая к себе. - Если хочешь, я могу узнать, почему на кладбище так много женских могил. Я не смог дать нормальный ответ, потому что не интересовался этим, меня это не трогало, ведь ни моих бабушки, ни матери там нет.

-Спасибо, но я сама узнаю, спрошу у мамы, Наи.

-Ты с ней еще общаешься?

-С кем?

-С подругой.

-Да.

-Понятно. Раз дело не в кладбище, то в чем?

-Мне показалось странным общение членов клуба мифологии и фольклора: девушка готовила доклад, не знаю на какую тему, но связанное с камнями, - я обвожу его проколотое лицо взглядом. - Она рассказывала про мифы, а именно связь камней и души человека.

-Это естественно: у каждого народа, у группы людей, объединённых чем-то общим, - да, например, одной городской местностью, - могут быть свои мифы, сказки, легенды. Не думаю, что в этом есть что-то страшное.

-Нет, ты не понимаешь, они говорили об этом с такой страстью, будто верили.

-Как и многие другие в нашем мире, которые считают себя христианами, буддистами и так далее.

-Нет, нет, нет. Я знаю множество мифологий, даже частично читала про мифы ацтеков о сотворении мира, но здесь будто что-то иное. Исследователи горят делом, которым занимаются, но это не значит, что они верят в то, что изучают: они как биологи - разрезают червя и смотрят на его внутренности под микроскопом. В той ситуации люди были наедине с этим червем: они ластились перед ним, они были внутренностями этого червя.

-Эва... - парень пытался отвлечь меня.

-Я не знаю... Может, меня смущает тот факт, что вы активно поддерживаете эти мифологические сюжеты, возможно, сами того не осознавая? Я имею в виду ваша зацикленность на минералах- они есть у всех! Клянусь, Самуэль, я, наверное, единственная, кто не обвешана ими.

-А что насчет общепризнанных религий? Их символики? Да то же самое можно сказать про язычество. Разве в каких-то частях мира деревенские люди не верят в хозяина дома? Не приносят ему по ночам в миске молоко, пытаясь задобрить? Не одушевляют деревья или животных?

-Да, такое есть. Но здесь, в этом месте, все буквально дышит этим, буквально каждый уголок, будто все дома пропитаны им, что даже деревья веруют в это. Мифология мировых религий, даже язычеств, не угрожают существованию. Еще никого никогда не убивал по-настоящему хозяин дома, или какой-нибудь архангел из Библии не спускался с небес. А здесь складывается ощущение, что это может быть по-настоящему. Какое-то существо из сказок вылезет из темного угла и убьет тебя.

-Ты знаешь много мифов нашего города? Много ты успела изучить?

-Нет, еще нет, но начало уже заставляет насторожиться. Это как прибыть случайно на необитаемый остров и узнать, что он, на самом-то деле, обитаем жестокими аборигенами, со своими кровавыми ритуалами.

-Тогда остановись: не ходи на лекции, не читай никакую литературу. Предполагаю, у тебя перегрузка. Ты здесь всего лишь полтора месяца, на тебя многое свалилось, ты не привыкла к нашим устоям, твоя мать сейчас не в лучшем состоянии...Я думаю, это все упало на тебя как снег в августе.

-Я видела женщину, на этом диване, - тяжело выдохнув, открылась я, - когда были перебои со светом. Она появилась, а потом исчезла.

-Она забралась к тебе в дом? – Мне казалось, что Самуэль пытается выставить меня глупой, уставшей, ибо точно понимает, что я имею в виду – призрака. Это разозлило меня.

-Нет! Я же сказала: когда я зашла, ее не было. Все случилось в момент отсутствия света, буквально на секунду, а потом он включился, и она снова появилась на какой-то миг.

-Когда я зашел, тут никого не было. - Он заботливо заправил прядь мне за ухо.

-Разумеется! – вскрикнула я. - Его видела только я, в том-то и дело. Это...дух, существо, я не знаю.

-Галлюцинация?

Я прикрыла глаза. А может, он прав, я сама пытаюсь из обычных вещей создать что-то сверхъестественное? Может, я просто сильно утомилась, и все это действительно было помутнением рассудка.

-Возможно, но это было ярко.

-Люди, которые употребляют наркотики, тоже видят все четко, но это не значит, что херня, которую они видят, есть на самом деле. - Мужские руки сомкнулись и уложили набок мое тело, обладатель пристроился сзади меня. - Эва, давай просто ляжем и отдохнем. Поговорим, чтобы отвлечь тебя от этих мыслей. Давай я расскажу тебе смешную историю. Когда мне было четырнадцать лет, на мой день рождения пришли родственники со стороны мамы - вместе с ними мой двоюродный брат. Мы с ним были не в самых лучших отношениях. Детей было много на празднике: мои друзья, дети семьи, вместе со мной была девочка, которой я очень нравился и которая нравилась моему двоюродному брату. Мы стояли вместе и играли в волшебный... «волшебную палочку». Суть в том, что вы разделяетесь на группы и конкурируете друг с другом: волшебная палочка дает тебе задание, а ты должен выполнить его. Если не можешь, то за тебя его может выполнить соперник другой команды и за это получает два балла. Мне выпало сделать сальто назад, я не умел его делать. Друзья кричали: «Попробуй, мы зачтем», но я даже не стал пробовать. Зачем, если я знал, что сломаю шею? Команда заныла, мою задачу с пафосным видом решил выполнить двоюродный брат, его команда заулюлюкала. Он выглядел таким уверенным, будто собирался выполнить не сальто, а спасти страну от мирового кризиса. Ну, мы были детьми, для нас это считалось реально крутым, – добавил он. - Это делалось, чтобы утереть нос мне и покрасоваться перед девчонкой. И он правда смог сделать классное сальто, ему добавили очков, а мы и еще сильнее отстали. В конце прыжка он развел руками, мол, вообще раз плюнуть, принимая радостные завывания. – Я чувствовала, как он поворачивает головой из стороны в сторону, точно снова очутился в том моменте. Голос его все больше и больше наполнялся ехидством. - Честно, не помню, как долго он там стоял в такой позе, но я заметил, как он часто начал чесаться: то шею, то ногу, то руку. В какой-то момент одна из девочек крикнула: «Глядите! Глядите!» По его ногам, одежде, щеке ползало куча муравьев, просто немыслимое количество! – воскликнул со смехом парень. - Причем крупных, вся колония! Он заверещал - я до сих пор помню этот высокий, тонкий голос - начал прыгать, трястись, звать родителей. Некоторые дети правда побежали к взрослым, а он все верещал и бегал, он разделся - и трусы снял. Был весь голый! Мы пытались помочь отряхнуть их, да и на теле, кажется, уже ничего не было, все осталось на скинутой одежде, а он все бегал вокруг и верещал, что на нем муравьи. И один из мальчишек посоветовал ему облиться маслом и поджечь себя. Так этот дурень действительно побежал за маслом, но подоспели родители, - завершил парень все смехом.

-О господи, это вообще не смешная история! Бедный ребенок.

Самуэль застонал:

-Да ладно тебе, Эва, потом все смеялись с этого, даже родители. Было пару маленьких укусов, которые сошли на следующий день - муравьи не были ядовиты. Это правда было смешно! Ты представляешь? Четырнадцатилетний парень кричал как девчонка, бегал вокруг с голым задом и болтающимся членом!

Меня замутило от сравнения и зрелища, которое вырисовывалось в моей голове.

- Самуэль, ему было всего лишь четырнадцать, а не двадцать четыре, да и что в этом такого, то что мальчик боится насекомых? Многие их терпеть не могут. Мне не кажется это смешным.

-Извини, - однако хохот за спиной не прекратился. -А у тебя есть какие-нибудь смешные истории?

Я задумывалась, но на ум не приходили до нелепости тупые шутки или остро-саркастичный юмор, - ничего над чем можно было бы от души посмеяться совместно. А вот если убрать последнее слово, то смех как раз - таки звучал в моей жизни, только участие во всеобщем веселье я не принимала по двум причинам: либо смеялись надо мной - это случалось нечасто, но шутки про мой вес в десять лет были; либо смеялись над жестокими ситуациями из жизни детей, взрослых и стариков. Одну из таких я помню, когда со слезами на глазах в одной из школ мальчик выбежал из класса со спущенными штанами, растерянный и напуганный, он просил о помощи, но все снимали на телефон его оголенный зад с кровавыми ручейками от острых кнопок.

-Я ничего не помню по истине смешного, вряд ли смогу припомнить.

-Ты подумай, - парень прижался плотнее и положил голову на мое плечо, - может, с мамой была смешная ситуация?

-Когда мне было пять или шесть мы с мамой играли в «лошадку»: я садилась на нее верхом, а она скакала по небольшой гостиной, смешно лягалась, фырчала, падала и придавливала меня. - Мне стало холодно. - Хотя иногда она очень сильно давила, и я помню, как, смеясь, просила перестать ее так делать, ведь мне было тяжело дышать. Но она все равно накатывалась на меня спиной и давила. Потом она сползала, стоя на четвереньках, сверху вниз смотрела на меня и улыбалась, потом она начинала покусывать мои ноги и руки и просила дать ей яблоко или морковку, ведь она очень голодная. Это было смешно. Я пыталась на нее взобраться снова, но она скидывала меня и ускакивала в другую комнату со словами: «Лошадка устала, лошадка хочет на волю», а я бежала за ней.

-Это мило и, кажется, весело.

-Да, мне было весело, - странная мысль посетила меня, как неожиданно загоревшаяся лампочка над головой героя в мультфильме. - Я не помню, была ли она пьяная, как будто бы нет.

-Она много пила?

-С возрастом я поняла, что да. Я и в детстве не любила видеть, как она пьет что-то кроме воды, мне всегда казалось, что там не сок, а та гадость, которая делает маму слишком веселой, слишком оторванной от реальности. Но в тот день она тоже была веселой, но точно не пьяной, я бы учуяла по запаху.

-Наверное, ты как ребенок не всегда могла отличить маму трезвую от мамы пьяной.

-Нет, могла, - грубым тоном возразила я. - Говорят, что дети не все понимают, может, я и не знала значения слова «пиво» или «вино», но я знала, что это плохое питье, которое портит ее. И я все видела, все замечала. По большей части она всегда была веселая, а значит, опьяненная, когда она трезвая, она становится...странной, как будто бы дезориентированной: не могла понять, где она. Словно после кошмарного сна, когда ты пытаешься сообразить: это все еще сон или реальность. Но в тот день - да, я точно в этом убеждена, - она не была пьяной.

-Но она была веселой и трезвой. Она была с тобой, со своей дочкой. Она умела любить жизнь - и сейчас любит, просто забыла.

-Нет, знаешь, - приподнимаясь на локте, я продолжила; меня обуревал поток мыслей - они пели хором, тревожно, и это мешало уловить суть, - я плохо помню, что было в шесть лет или в пять, все-таки мозг частично меняет наши воспоминания, но мне кажется, что это была бредовая веселость, вынужденная, как будто бы она пыталась что-то из себя строить. Я вспоминаю это не столько с теплым чувством в груди, сколько с морозом в ногах. Это воспоминание меня пугает.

В голове - ярко и четко, словно прямо сейчас на моих руках лежит фото или видеопленка, - воссоздаются те события: на бежевых, ободранных неряшливостью прошлых владельцев обоях горят оранжевого цвета закатные лучи солнца, они похоже не на летнее время утех, развлечений и ностальгии, а на кнопку, тихо оповещающей об угрозе. В этих слепящих светом полосках на стене что-то было не так - они волновали меня и все пространство. Коричневые доски и грязно-светлый ковер. Мои рыжие кудри свободно вьются, не закрепощённые резинкой или заколками, я сижу на коленках с застывшей улыбкой на губах, в нескольких дюймах от меня- женщина на четвереньках, в потертых джинсах и зеленой блузке без плеч: это моя мать. Она улыбается, как и я, - глаза в глаза. Большая часть длинных волос перекинута через плечо, закрывая часть лица. Ее игривого лица. Она улыбается шире, чем я, и маленькая я считает это вызовом, растягивая губы еще шире, однако ее улыбка чуть ли разрывает ей уголки губ и щеки. В ее взгляде бешенный азарт. У меня отдышка после давления взрослого женского тела, и болит колено, ведь, когда мама прижимала меня к полу, я лежала в неудобной позе так, что правая ножка была вывернута наружу.

-У меня тоже есть похожее воспоминание, - возглас Самэуля, - и картинка в голове растаяла как дым. - Когда мать и отец приходили с храма, - мне тогда было лет десять, - они всегда расходились по комнатам. И я всегда наблюдал одно и то же: мама полулежала на кровати в спальне, в коричневом платье на голубой постели, в туфлях, руки ее были сложены на животе, как у мертвых. Обычно она закрывала шторы, поэтому я мог разглядеть только ее силуэт. Отец был в зале и играл на пианино, к корпусу инструмента были прикреплена небольшая настольная лампа, излучавшая какой-то зеленоватой оттенок. Видимо, из-за зеленого бра. Он в костюме, сидя с ровной спиной, играл композицию Джузеппе Верде «Dies Irae» - очень агрессивно и настойчиво. Я думал, что он просто сломает клавиши, хотя лицо его было спокойное, ну, или мне так казалось. Он постоянно играл эту мелодию после посещения храма, только после него.

-Почему? – решилась прервать тихий и глубокий, наполненный неприятными воспоминаниями, голос парня.

-Это был реквием по его бывшей возлюбленной, кажется, ее звали Маргарет.

-Они долго были вместе?

-На самом деле нет, она была старше его на один год, погибла в семнадцать лет, отцу было шестнадцать, но он помнил ее всегда.

-А твоя мама знала об этом?

-Да, из их разговора я это и узнал. Это было поздним вечером - тоже после служения, они думали, что я спал, но спустился, когда услышал тяжелый цокот маминых каблуков, которые бежали по ступенькам.. Это меня насторожило: моя мать всегда ходит плавно, а тогда она была в ярости...Я спрятался за стеной и подслушивал, она спросила отца: «Долго ли ты еще будешь играть это? Долго ли мне это еще слушать?», на что он ответил: «А ты меня когда-нибудь любила, как Маргарет? Любила так, чтобы умереть за меня?»

-И что она? – Мое сердце отбивало дробь, словно эта ситуация произошла вчера со мной.

-Она спросила, что он сделал, чтобы она готова была его так же любить. Что он сделал, для того чтобы она умерла за него. Сказала что-то про инфантильную подростковую любовь, которая не имеет ничего общего с любовью взрослого человека.

-Твои родители поженились не по любви? – робко поинтересовалась я.

-Похоже, что нет, хотя, мне кажется, что они испытывали особую симпатию друг к другу.

-А сейчас нет?

-Почему же? До сих пор.

Мы замолкли на несколько мгновений.

-Думаю, что твоя мама права: любовь взрослая и юношеская – это не одно и то же.

-Возможно, но здесь я соглашусь с отцом, что в любой любви, какой бы она ни была - страстная и глупая, ответственная и тяжелая, - если ты по истине любишь, то готов будешь пойти на жертвы.

-Смотря какие за жертвы просит партнер...

-Ну та же смерть, если от этого зависит жизнь твоего партнера, то я готов ей пожертвовать. А ты?

Во мне выросло сопротивление и сомнение.

-Не знаю, что должна быть за любовь, чтобы ты умер ради другого. Жизнь – это очень ценная вещь. Ты умрешь, спасая его, какое-то время твой партнер погорюет, но он не будет вечно тосковать по тебе. Время подточит, сгладит твою боль, а потом она упорхнет, и он будет жить своей жизнью. Мне кажется, только единицы способны жить всю жизнь с раной на груди. Да и жизнь ли это будет? Не знаю, в моем понимании ни моя жизнь, ни жизнь партнера не стоит выше другой, это очень сложный вопрос. Смерть – это навсегда, это страшно.

-А я бы умер, если бы полюбил так сильно, как только мог. Может, ты просто не любила так сильно?

-Так сильно, что забываешь о ценности своей жизни, растворяясь в другом человеке? Меня пугает такая любовь, я хочу, чтобы по возможности все остались живы.

-Так не бывает, даже, если кто-то не умирает в буквальном смысле слова - так не бывает.

Молчание затянулось, и в какой-то момент мы уснули.

***

Следующим днем я простилась с Самуэлем, прямо к приходу матери, которая зашла в дом через полчаса после ухода парня. Последний предлагал остаться еще на ночевку, но такая перспектива меня пугала, я до сих пор окончательно не определилась, что чувствую к нему, а вчерашние объятия казались мне, уже трезвым утром, обязательством от меня чего-то большего. Для меня до сих пор остается загадкой, как этот парень усыпляет чувство бдительности? Почему я сомневаюсь в нем, в его словах и действиях? Всякий раз ищу подвох, когда Самуэля нет рядом, но стоит ему оказаться подле меня – и мысли ускользают прочь. Не могу сказать, что это однозначно мне нравится. Да, мозг успокаивается, но в то же время я словно теряю контроль над собой.

Посещавшая меня не раз усталость снова наседает, падает на голову и плечи, как снежный вечер зимы; эта тяжесть в мышцах, в суставах, это отсутствие душевного равновесия, баланса. Моя психика, как маятник, качающийся в сильную бурю, шатается из одной крайности в другую. И я устала.

Лицо матери побледнело до мертвецкого оттенка; тусклые, рыжеватые волосы из-за этого были похожи на парик. Зайдя домой, она с грохотом бросила сумку и пакет с едой на стол. Это единственное, что осталось от прежней, привычной матери: она еще заботилась о приобретении продуктов. Увидев меня дома, в рабочий день, она удивилась и тихо поинтересовалась, мол, почему я не в школе. Таким же голосом я ответила, что неважно себя чувствую, и попросила три дня отлучки от уроков. Ее не пришлось долго уговаривать, она спокойно ответила: «Хорошо». Раскидывая продукты по местам, где им нужно быть: лапшу быстрого приготовления – в навесной шкафчик, куриное филе – в морозилку, две банки пива – в холодильник, туда же - морковь. На помощь в приготовлении обеда или ужина она отвечала отказом; на вопросы о ее самочувствии и делах на работе, она неопределенно жала плечами и выдавала стандартное «нормально». Я поделилась новостями о моей дружбе Самуэлем, ведь она первоначально была заинтригована, узнав, что мы с ним уже знакомы, но сейчас состроила пораженную физиономию и сказала: «Здорово». Ее шаги гулко звучали на кухонном островке, прерываемые звуками воды из-под крана и хлопаньем дверцы холодильника. Опять темное пространство, ибо солнце не справилось с тучами, и она ходит по нему как в забытье. Ее нет.

В своей комнате я отключаю все средства связи: мне не нужны звуковые оповещения, мне нужна тишина. Я еще не знаю, хочу ли все обдумать, выстроить частички в полноценный пазл или оставить их еще какое-то время в разбросанном состоянии. Лежа на кровати, я представляю собой гусеницу: закутавшись пледом и одеялом, из-под которых торчит только макушка, а за всем следят глаза. Они устремляют взгляд на все, что есть в этой комнате, как бы фиксируя предметы, напоминая мне, что они еще здесь, что в принципе все на месте. Это мир сошел с ума, но внутри все на своих местах, как всегда. Моя гитара на подставке, которую мне купил мамин ухажер в детстве, она уже использованная; электропроигрыватель, который за бесценок приобрела я в возрасте пятнадцати лет на ярмарке; плакаты рок-групп, которые я начала слушать, как только перешагнула через порог школы: что-то узнала от одноклассников, что-то слышала в машинах мужчин мамы, иногда мелодии играли в кафе на стоянке... А ведь я давно не слушала музыку...Она будто бы исчезла из моей жизни. Давно не играла на гитаре, давно не носила кружевной чокер, что лежит на полке дамского столика вместе с...книгой, которую забрала из библиотеки. Все-таки нет, что-то чужое затесалось в моей уютной и до боли знакомой норке, ибо норка не меняла своего вида, куда бы мы не переезжали: везде были одни и те же вещи. Нужно разделаться со странной книгой, я займусь делом, как только высплюсь. Отнесу ее снова в библиотеку, конспектировать не буду, страницы из тетради вырву.