Вернуться на точку исхода

Воображение умело рисует картину, где осколки стекла разлетаются во тьме, а костлявые, местами с оторванным мясом, руки из окна хватают тебя, чтобы укусить и забрать с собой из убежища. Но это всего лишь фильм ужасов. Хотя, что может быть страшнее самого фильма, возможно, странные события после него? Скажем, например, отключение электричества по всему городу? Удушающая тишина? И еще один человек с тобой в комнате, который вызывает смешанные эмоции, словом, в случае реального апокалипсиса этот персонаж последний, к кому побежишь за помощью.

-Похоже на этом веселье закончилось, но я могу поискать свечи, хотя, сомневаюсь, что найду их.

Миссия будет безуспешной, знаю наперед, ведь обычно такое и происходит. Я молчу.

-Ты пойдешь домой, да?

А вот эти слова приводят в чувство. Когда кругом темнота, ты еле-еле различаешь предметы, а те части мозга, которые отвечают за активизацию первобытных элементов, уже прогнали адреналин по крови, и организм готов прятаться, убивать или убегать - ибо не знаешь, что кроется в плотной мгле углов, коридоров и других комнат, - уходить не хочется. Быть совсем одной страшно до неприятных спазмов в животе. Если помимо тебя есть еще один человек, то шансы на выживание повышаются; только если под его кофтой не скрыты укусы или царапины и он не превратится в зомби, бегая за тобой по всему дому с открытой пастью. Будем надееться, что он не мертвяк.

Что за мысли.

-Я могу остаться переночевать?

Язык работает быстрее, чем лобные доли мозга.

-Конечно, - после пары секунд тишины озвучивает грубый голос, - ты можешь спать на моей постели, а я лягу здесь.

-Нет, - опять та же история, - будь со мной в одной комнате. Не в одной постели, а просто...

-Да, я понял. Я постелю себе на полу. Тогда...спать?

-Ага.

Что-то теплое трогает меня за кисть, и мое тело дергается в сторону.

-Извини, - раздается рядом. – Я хотел помочь добраться до комнаты.

-Предупреждай в следующий раз.

-Хорошо, - странно хмыкнул парень, - в следующий раз я тебя предупрежу.

Мужская ладонь сомкнулась на моей и ведет по ночным извилистым путям. Пару раз я стукаюсь ногой о мебель, каждый раз слышу тихое «осторожно», но оно не помогает. Большой сложностью был лестничный пролет: приходится перебирать ногами, как младенец, которого только учат ходить; ступни неуверенно ступают на каждый выступ - пару секунд подождать, чтобы убедиться в стойкости, - и снова неровный шаг. И так раз за разом. Через неопределенное количество времени мы наконец-то доходим до пункта назначения, дверь за мной громко захлопывается - от испуга я вздрагиваю. За весь фильм я не подскочила ни разу, а тут что ни звук, ни прикосновение - по телу точно проходит ток, и оно под разрядами дергается.

Мое тело лежит безжизненно на покрывале, источающем запах стирального порошка и резкого мужского дезодоранта; джинсы и футболка защищают кожу от такого интимного соприкосновения с темной простыней, на которой лежали голые мужские бедра, таз, спина, руки и все остальное. Так спокойней. «Укрывайся одеялом», - сказал мне Самуэль, но тогда я буду нарушать личное пространство - даже более личное, чем подойти к случайному человеку и дотронуться невольно до его руки; я буквально внедряюсь и заменяю на постели его голое тело своим, но одетым. «Ты не будешь раздеваться? У меня есть шорты и майка», - спросил Самуэль, тогда из меня вырвался истерический смешок. Можно ли это назвать прелюдией? Или сексом, но не в прямом смысле этого слова? «Сладких снов, Эванджелина», - пожелал хозяин дома, но я не спала еще некоторое время, вслушиваясь в могильную тишину, будто я одна здесь, только мое дыхание слегка беспокоит замерзшее во времени пространство. Это было странно.

В гостиной со светлыми обоями прямо на полу стоит насыщенного цвета зеленая коробка, в которой под тонкой иглой крутится черный диск. Эта коробка издает ритмично пощелкивающие звуки, гитарные струны начинают петь, а вместе с ними - ласковый женский голос, что зовет в далекие края, подальше от всего этого мира - в горы, в степи да на коне. В памяти воскресает название песни «Ghost Riders In The Sky», очень старая мелодия шестидесятых годов. Но задорная музыка, дарующая мечту и надежду на счастье, в этом месте неуместна, я почему-то в этом очень уверена. Диван, два кресла по бокам, телевизор впереди, в углу - желтоватого оттенка камин с темными, обожжёнными углами, натюрморты на стенах в золотых миниатюрных рамках, безыскусных, вызывающие отвращение. Это не мой дом. Не этот, не предыдущие.

А что я, собственно, делаю в гостиной Самуэля? И откуда здесь проигрыватель, сегодня его не было. И почему все покрыто светло-золотой дымкой, воздух будто бы искрится, блестит. Еще более поражает, что я не чувствую себя собой, зеркала нет, поэтому у меня нет возможности взглянуть на себя. Но это не мое тело - однозначно. Не-мои руки ложатся на живот и гладят натянутую до предела кожу, я будто проглотила арбуз, но в животе не арбуз - там ребенок. И он мне ближе, чем мое собственное тело. Впору истерить, кричать: «Какого черта!?», метаться из угла в угол, но я мертвой хваткой цепляюсь за живот и стою. Узорчатые двойные двери раскрываются, впуская моих бабушку и дедушку, их лица ровно такие же, что были на фотографии. Они словно не меняются. А я – да: внутри меня оно растет. Бабушка садится на диван, как за школьную парту: ровная спина, внимательный взгляд, руки на коленях, дедушка взял роль учителя: строгая осанка, взгляд «сверху-вниз», он не презрительный, но и не благосклонный, так смотрят на пустышку, которую можно раздавить, но не хочется марать обувь, его руки скреплены в замок перед собой.

-Ну что? – мертвым басом спрашивает он. – Куда теперь ты побежишь?

-Надо позвать Самуэля. - Голова бабушки - как у игрушки в виде собаки с пружинкой, которая соединяет ее голову: если тронуть, то она будет мотаться назад-вперед-назад-вперед-назад-вперед. – Пусть привяжет ее, - теперь покорный взгляд женщины обращен на мужа.

-Благоразумно. Но, думаю, не стоит, куда она сбежит?

-Ты прав, муж мой.

Точно! Вот оно что, вспомнила! Я же хотела бежать!

Живот тяжелеет с каждой секундой, пупок буквально тянет вниз, будто вместо плода внутри меня магнит и ему срочно нужно к центру земли.

Но в комнате нет окон, и двери пропали. И теперь комок страха образуется в горле: где двери!? Где окна!? Как же здесь дышать? Как же здесь жить? Как мне выбраться!? Мне кажется, что я кричу, но изо рта – ни звука, во снах частое такое происходит: ты бежишь, но не убегаешь, ты кричишь, но крика нет.

«Я хочу жить! Я хочу небо, солнце, воздух, я хочу выбраться из этих четырех стен! Выпустите меня!» Дикий страх клокочет внутри, и слезы начинают течь по не-моим щекам. Нет выхода, нет окон и дверей - я в клетке. Это ломает мою психику. Меня трясет. Мне тяжело, я хочу дышать, но задыхаюсь: легкие горят, я не могу произнести слово, мне плохо! Плохо!Плохо! Плохо!

-Эва, проснись, - ласковый шепот звучит над ухом, но моим веки налились свинцом и не могут открыться. Я проваливаюсь в сон.

Кто-то трясет меня за плечо, холодные пальцы трогают мою кожу - мне неприятно. Я не хочу, чтобы меня трогали, хочу спать. Но навязчивые касания не прекращаются, а шепот в ухе настолько назойлив, что желание ударить это «насекомое» становится священным.

-Эва, ты опоздаешь в школу, проснись.

Лёгкая боль в области плеча вынуждает открыть один глаз. Широкое, скуластое лицо, излучающее томный голубой свет, склонилось надо мной. Черные глаза, резко контрастирующие с белками, глядят в мои испытывающе, чего они ждут? Почему так светло?

-Сколько времени?

-Полседьмого утра. Ванная по коридору прямо и вторая дверь направо, я приготовил завтрак.

-Завтрак? - хриплый стон вырывается из моего рта. Сознание упорно стремится в небытие - там, где сны, кошмары...

-Не спи. - Новая тряска. - Вставай, ты правда опоздаешь. Я приготовил яичницу, ты будешь?

-Угу.

Все-таки не лицо Самуэля источало голубоватый свет, а прямоугольное окно над кроватью: благодаря ему вся комната приобретала меланхоличную и ностальгическую атмосферу. Как ранее зимнее утро после Рождества, когда праздник длился всю ночь, а вы легли только два часа назад; впереди рождественские каникулы - и ты с наслаждением валяешься в кровати. Как туманное августовское утро, когда с друзьями всю ночь гуляли, а с рассветом, часов в пять, сидите на зеленой поляне и смотрите вдаль, пьяные и уже не такие веселые, уставшие, но с приятными мыслями. И сейчас в этой комнате так комфортно, так спокойно, что мне страшно нарушить эту идиллию - это чувство, граничащее со счастьем, но больше похоже на долгожданное удовлетворение. Рой мыслей слег, осы спят, а тревожность исчезла. Вдыхаю поглубже: запах жаренного мяса и яиц, каких-то острых специй, щекочет носовые рецепторы. Мне нравится.

Ледяная вода касается лица, и в голове вспыхивают слова: «Плохо! Плохо» Плохо!» Вязкая слюна во рту.

Внизу уже сервирован стол: дымятся две кружки чая, на тарелках яркие желтки и рядом томящийся бекон вызывают урчание в животе. Моя одежда слегка отдает потом, но не критично, я успею забежать домой и переодеться.

-Надеюсь, ты не против такого завтрака, - сконфуженно произносит парень напротив меня.

-Не против? Ты с ума сошел, мне очень приятно, ты встал в такую рань, чтобы сделать мне завтрак перед школой. До безумия лестно, - вырывается нервный хохоток.

-Что тебе снилось? Ты всю ночью ворочалась и стонала.

-Кошмар.

-Опять? Надеюсь, это не из-за моего дома.

-А причем здесь он?

-Ну, на новом месте...

-Нет, это из-за ужасов. Да и вообще в последнее время я очень нервная.

-С мамой как дела? – как бы невзначай бросает он, продолжая ковырять вилкой яичницу

-Не знаю, - я повторяю его действие, испортив кулинарный шедевр, - она не хочет со мной открыто говорить о прошлом, все приходится добывать из-под палки. Я предлагала помощь, чтобы мы вместе провели время, может, это поможет восстановиться, ведь поддержка близких важна.

-Не оставляй ее, дождись. Через какое-то время она будет готова принять твою помощь, а пока старайся угождать ей в чем-то мелком.

-Я пытаюсь, но, скажу честно, не легко это делать подростку с тревожным расстройством. Мне тоже нужна мама, я предлагаю помощь, но она отказывается, я пытаюсь узнать, в чем дело и как помочь, но она молчит. И желание, откровенно говоря...падает. Не из-за зла или обиды, а из-за чувства безысходности.

-Не сдавайся, - тут же отзывается Самуэль, будто речь идет о нем. – Ни в коем случае, сейчас это твой единственный человек. Без нее ты просто пропадешь. Без матери ты не выживешь.

***

Кафетерий школы был заполнен до отказа. Но довлеющим звуком были постукивания столовых приборов о тарелки, привычных для школьной столовой криков, смеха не было, откуда-нибудь доносились тихие голоса, шепоты, но не более. За блестящими темно-бордовыми прямоугольными столами сидели учащиеся, образовывая два коридора к застеклённому буфету с едой. В разнопестрой толпе притаилась девушка с каштановой косой и в темном платье чуть выше колен. Ная не видела меня, а я рассматривала то, что станет сегодня ее ланчем. Аккуратно вклиниваясь между ней и парнем, я щипаю подругу за бок. Легкий вскрик и расширенные от возмущения глаза впились, как стрелы, в мое лицо.

-Ты совсем с ума сошла? – зашипела она. – Я думала, что это он, - она кинула взгляд на темноволосого парня за моей спиной, лицо которого выражало полное равнодушие ко всему происходящему. – Чуть ему не двинула в челюсть.

Я прыснула со смеху.

-Ты боевая, да?

-Не похоже, да? Я не кидаюсь с кулаками на людей, но себя в обиду не дам. И, как бы не говорили родители, даже в юбке дам в рожу, если кто-то посмеет меня тронуть.

-А что говорят родители? – Мы продвигались дальше, поднос стучал о металлическую стойку для раздачи.

-Для того, чтобы не стать жертвой преступления, мне нужно найти мужа, который будет меня защищал. По их задумке, он будет везде, где и я, даже в туалете, - как бы между прочим вставила подруга. - Тогда мне нечего будет бояться. А драться - это, видите ли, не по-женски. Представить страшно, как это девушка в платье, с косой на голове будет, как мужичье на ринге, размахивать кулаками. Это же смешно и позорно! Их волнует часть, где я буду неженственно отстаивать свою честь, спасать свою жизнь, а не тот момент, где маньяк по-мужски нападет на невинную девушку. Логично, не правда ли? Но вот вопрос: кто защитит меня от моего муженька, если у него на работе коллега оказался продуктивнее его? И славься, если это будет коллега-мужчина, а не женщина, ибо тогда разрушена будет не только самоуверенность в себе, но и ощущение абсолютного всемогущества, совершенства. А что, если он напьется и вспомнит о ситуации столетней давности, когда на нашей свадьбе его друг пригласил меня на танец, и решит мне это припомнить ударом в лицо? Или вдруг посмотрит в зеркало, увидит свои прекрасные одутловатые щеки и шею, черные волосики на пузе - от пупка до лобка, обгрызенные ногти, большой нос и слюнявые губы, вспомнит, какой же он еще самец - такой большой и сильный, а отчего же большому и сильному самцу не оплодотворить свою слабую и дурную самку? Дети, конечно, сложно, ну, хотя бы просто не трахнуть? И даже если она не захочет, то правда будет на его стороне, ведь он – сильный и он- муж. А значит с точки зрения общественности и закона, останется прав. Кто меня защитит? – вопрос был адресован себе самой, чем мне. Ее голос был тих, но каждое слово – словно удар молота о железо.

Ее вопрос что-то затронул внутри. «Кто меня защитит?» Кто меня защитит. А меня? Кто меня будет защищать. Мама умрет, мама не будет со мной всегда, даже сейчас ее нет, и как она меня спасет, если какой-то ученик решит запереть в подсобке? Или маньяк, ударив железной мотыгой, затащит мое тело в машину и увезет, где мое истерзанное тело найдут через три года? Мама не узнает об этом сразу, ей может сказать о моей пропаже Ная, Самуэль, руководство школы, полиция, но меня к тому времени уже не будет. Да и сейчас ей не то чтобы до меня...Так, кто меня защитит? Получается, что я. Но не знаю, умею ли я. Учили ли меня? Я не помню, я не знаю...

-Девушка, - тяжелый баритон раздался напротив. – Что Вам положить?

Недоуменные маленькие глазки женщины уставились на меня, витающую в мыслях. Ее грузное тело буквально текло, перемещаясь от одной гастроемкости к другой, накладывая продукты в тарелки. Казалось, что вместо ног у нее склизкие щупальца, что и придавали плавность движениям; широкий таз нежно и ритмично покачивался из стороны в сторону, и из-за этого складки на боках под белым фартуком тоже шевелились.

-Дальше, - посмотрела она сквозь меня.

Я поплелась за Наей, которая уже пристроилась у дальнего стола. За одним столом могли усесться четверо, не больше. Она не смотрела на меня: ее взгляд рассматривал красную фасоль и куриный шницель, аккуратно, ближе к концу подноса, на салфетке лежало бледно-зеленое яблоко.

-Твои родители действительно так считают?

-Да, - каменная маска снова опустилась на юное лицо. И вот буря виднеется только внутри ее взгляда, она тихая, далекая, но если приглядеться, то можно увидеть предвестники шторма: желтовато-зеленые волны, что все быстрее наплывают на берег и сильнее закручиваются у взморья.

-Ты чувствуешь себя в безопасности?

-Дома или вообще?

-Мм...везде?

-Нет. А ты?

Это первый разговор, где она по-настоящему откровенничает со мной, и я чувствую себя чем-то большим, чем просто приятельницей или подругой (так и не знаю, кем она меня считает). Раз человек решил поделиться со мной тем, что его беспокоит, значит, я значима для него. А если на это решилась Ная, такая примитивная на вид и сложная, словно конструкция поршневого двигателя самолета, внутри, то это можно считать чудом и признанием.

-В мире – нет, дома...раньше да, но чем становилась старше, тем меньше. Сейчас не уверена.

-Как твоя мать?

Озадаченная улыбка коснулась моих губ.

-Ты не первый человек, который спрашивает, как моя мама, это трогательно, но одновременно пугающе, - я поежилась. – Не знаю. Мы стоим на месте, точнее стою я и держу ее за руку, пока она куда-то от меня уплывает. Серьезно, мне иногда чудится, что я стою на краю обрыва, а тело моей матери уже навесу, и все зависит только от меня. Может, мне просто поставить ее перед фактом: мол, сегодня смотрим фильм, гуляем...не знаю, чтобы она вышла из этого состояния? Я уже столько раз предлагала переехать, но она не может.

-Не может...

-Да, у нее нет сил объяснить, почему. Думаю, это страх. Внутри она не излечилась, перемена обстановки вряд ли что-то кардинально изменит - нужно лечить голову.

-А может просто отпустить руку? – она бросила в мою сторону загадочный взгляд, будто мы обе знаем секрет, но открыто говорить о нем не можем. И, боюсь, я действительно понимаю, о каком секрете идет речь.

-Просто отпустить? Я порой думала об этом, но не знаю. Слова не помогают, а действия – она не хочет их принимать, давить на нее, на взрослого человека...

-Вот именно, Эва. Взрослого. Твоя мать - не ребенок. Это ты ребенок, но не она. Я понимаю, что, скорее всего, в ее жизни произошло много ужасного, и она не ответственна за то, что произошло, но сейчас она ответственна за то, что произойдет с ней в будущем. За ее жизнь. Ты не сможешь помочь, если человек не хочет быть спасенным.

-А если она не понимает? Кто, если не я объясню ей?

-Ты же уже объяснила.

-Да.

-Есть толк?

-Не особо.

-Ты уверена, что она ничего не понимает?

-Не знаю...когда мы с ней разговариваем, я слышу - иногда между строк, иногда буквально, - что она хорошо все понимает.

-В таком случае отпусти, она не цепляется за твою руку, Эва. Она-мать, а ты-ребенок, она взрослый человек. Не нужно ее держать, иначе она утащит тебя за собой.

-Но она говорит, что не может уехать, потому что ее что-то держит. Она не может понять...

-Воспоминания? Травма?

-Тогда бы она сказала об этом прямо, а тут иное. Она не может это выразить словами.

-Эва, ей не нужна твоя помощь. Скорее всего, она ищет причину, пытается найти корни. Это только ее жизнь, то, что с ней произошло было только с ней, не с тобой. Тебя нет в этой истории. Отпусти ее, когда ты ей потребуешься, она обратится к тебе за помощью - или кому-нибудь другому. А может справится сама. Ты предложила свою помощь - она отказалась, значит, выбираться придется самой. Отпусти ее руку, она не маленький ребенок, не заблудится, если она все осознает, значит, сможет вернуться обратно, найти дорогу домой.

Удивительно, как стальной голос, больше похожий на разговор учительницы и ученицы о химических элементах, не наполненный искрящимися эмоциями, смог наполнить мои глаза слезами.

-Но она моя мама, - я опустила голову, но красные, блестящие от слез щёки вряд ли удалось скрыть.

-А ты- ее дочь, ты не уходишь навсегда, ты не прерываешь общение, ты дала ей понять, что она может к тебе обратиться. Эва, в жизни сложно принять решение, но когда ты его принимаешь, то все становится проще, вся тяжесть потом уходит, и ты думаешь: «Могло быть и хуже». Всегда сложнее приготовиться к телефонному звонку, но все уходит на задний план, когда ты уже набираешь номер телефона и говоришь: «Привет». В наше время есть телефоны, компьютеры, Интернет. Если она будет готова, если она захочет твоей поддержки, она просто позвонит и скажет: «Дочка, привет, не хочешь поболтать?»

-Как ты это делаешь, - голос предательски дрожал, и я уже мало об этом беспокоилась. Даже, если увидит кто-то помимо Наи. Мой взгляд оторвался от тарелки и смотрел в карие глаза.

-Что? Даю советы?

-Это странно: ты так не похоже на человека, который заставит другого расчувствоваться. Ты это говоришь таким серьезным, расчетливым тоном, как материал, который должны знать дети, но эти слова...Не знаю, они просто добивают меня.

-Ирония в том, что об этом должны знать с самого детства, это обычные истины. И вот до чего они доводят, когда ты их игнорируешь, а потом снимаешь костюм, в который тебя нарядили люди. Интересно, я могу принять твои слова за комплимент или оскорбление?

-Как тебе будет угодно, - усмехнулась я.

Тем временем школьников в столовой с каждой минутой становилось все меньше и меньше. Белая посуда с остатками еды скапливалась на железных стеллажах в отдельном, но небольшом помещении без дверей – его было видно с моего ракурса. Я неохотно ела: в последнее время аппетит давал сбой, видимо, моих жировых отложений хватало, чтобы окончательно не лишиться сил. За моей спиной, где кончаются ряды столов, висела пробковая доска огромного размера, на ней прикреплены листовки о важных мероприятиях, информирование администрацией школы о весеннем дне уборке, внеклассные занятия и кружки по интересам, даже новостные сводки висели белыми листками в дальнем правом углу. Занимательно, что эта доска находилась в кафетерии, а не в главном зале. Возможно, чтобы не портить атмосферу и эстетику места?

-Ная, ты знаешь про клуб изучения мифологии и фольклора?

-Разумеется. - Раздался сочный хруст яблока.

-А почему ты мне про него ничего не рассказывала?

Только сейчас, кажется, Ная поняла, что сказала это вслух и серьезно задумалась над произнесенным.

-Ты не интересовалась, ну, то есть я не знаю, не было причины? Я подумала, что тебе пока стоит освоиться в самом городе, в школе.

-Я это говорю не в качестве претензии, - лишь бы она не подумала, что я ее в чем-то укоряю!

-Мне показалось, что ты туда не впишешься, по крайней мере, не сейчас.

-В смысле?

-Люди там специфичные, наверное, как и в любых кружках по интересам. Они повернутые на этом.

-Ничего страшного, я сама не очень-то простая, думаю, мне стоит разведать обстановку.

-Как знаешь, - резко ответила Ная.

-А где он находится? Этот клуб?

-На стенде информации есть адрес, но вообще он далековато отсюда. Я могу скинуть тебе адрес. Если хочешь зарегистрироваться, то заявление нужно писать прямо там.

-Спасибо!

-Ты, кстати, дочитала книгу?

-Ту, которую ты давала? – она жевала и кивала, с прищуром смотря на меня. Я будто была подопытным на столе сумасшедшего, который умирал от желания узнать, что внутри меня. – Пока еще нет, это не очень быстрый процесс.

-Не затягивай, - сказала она, потягиваясь и намереваясь встать из-за стола, - мне интересно узнать твое мнение. Ну, до встречи, у меня английский язык.

***

Ная не соврала, адрес, который она мне направила в мессенджере, состоял из пяти слов - Двадцать четвертая улица Гематитового пруда – и находился очень далеко. Пруд здесь действительно был, но назвать этот водоем «прудом» было ошибкой, так как его водная гладь растянулась на большие километры и долгие часы. Увидев воду, я подумала, что вот-вот прибуду на место, однако, как я уже сказала, «пруд» - неуместное название: оно обманывает тебя. Я около пятнадцати минут шла рядом с длинными темными камышами, корни которых уходили в ил, стоячей и мутной водой – это по правую сторону; по левую – меня вели ели, порой - дубы, с их старыми стволами и скрюченными, страдающими ветками; невысокими, но активно растущими после трехмесячной зимы, кустами. Асфальта как такового нет, он закончился еще двадцать минут назад, когда я вышла из школы. Под моими кроссовками хрустели тоненькие, словно нитки, ветки деревьев, подошва шлифовала большие, плоские камни, звук чавкающей земли раздавался по округе: снег, питающий почву влагой, практически сошел, но добротного солнца было слишком мало, чтобы осушить землю и превратить грязь в пыль.

Я посмотрела наверх. Видимо, почве в этом месте действительно никогда не высохнуть: снова будет дождь. Желтовато-грязные облака бежали на запад, а сзади них, с востока, поднималась объемная, страшная зеленая туча. Накатило легкое раздражение: очень не хотелось идти под сильный дождь, грозу, особенно, если путь до дома будет занимать час. И тут в голове мелькнула мысль, ранее не посещавшая меня: Ринкон – небольшой город, но при этом идти из точки А в точку B приходится чуть ли не полчаса, даже тогда, когда ты видишь эти точки на не очень далеком расстоянии друга от друга. Либо этот город, находящийся под вымышленным куполом, живет своими законами и специально истязает твой разум, растягивая время от минут до часов, ибо здесь расстояние и время не дружат меж собой; либо проблемы с головой у меня.

Как же быстро бежит время, а я будто стою на одном месте и не двигаюсь.

Тихая, подкрадывающаяся дрожь в коленях, разные мысли, как песчаная буря, набирают обороты и дыхание учащается. «Тук-тук-тук, - раздается в голове, - Это я, твоя тревожность. Ты забыла про меня, но я давно тебе кричу, свищу, наконец-то ты меня услышала! Ты слишком часто стала чувствовать себя комфортно, не находишь это странным?»

Нет. Не нахожу. Я ускоряю шаг. С удовольствием бы заглушила мысли музыкой, на наушники разрядились, с удовольствием бы заменила механическую музыку на звуки природы, но здесь все мертво, никого нет.

И вот мой шаг замедляется. На улице становится темнее: болотная туча перекрашивает оттенки зеленого в зловеще синий, коричневый превращает в тусклый красно-оранжевый цвет. Слева от меня – кладбище. Но странно, что нет ни церкви, ни часовни. Огромный ряд серых овальных плит, стоят, как по стойке смирно солдаты на строевой, они не кренятся, будто поставили их только что, они чистые и без трещин, видимо, за ними ухаживают, чтобы держать в прилежном виде, но кто? Ведомая незримой силой, что тянет меня вглубь этого строя, я убеждаюсь, что все они и правда без единой царапинки, надгробия будто свежие, словно только-только похоронили человека, но я иду дальше все быстрее и быстрее, и понимаю, что даты от двухтысячных уходят к девяностым, те – к восьмидесятым...Не было смысла идти дальше. Сотни серых плит (или сколько их здесь?) были близнецами. Каждое надгробие имело свое личное пространство, оно не было больше или меньше, чем у другого: сзади, спереди и по бокам отмерялось равное расстояние, абсолютно для каждый могилы. Подобная строгость и перфекционизм навевали страх, природа которого мне не была понятна. Спокойной я себя здесь точно не чувствовала. Будто тут погибла рота солдат, павших на войне, конкретно в этом месте, а не люди с разными судьбами, возрастом, полом, которые могли быть похоронены немного иначе, чем остальные. Зачем их уравнивать со всеми? Ни цветов, никаких игрушек или памятных предметов, ничего. Пусто.

Шквалистый ветер высоко поднял ветви деревьев и с гулом опустил их, громогласный шелест заставил поежиться - внутри что-то содрогнулось. Темнело быстро, еще чуть-чуть и на меня спустится небесный водопад. Стоило бы пойти своей дорогой, но в первом ряду, где я стояла раньше, только сейчас заметила отсутствие плиты и большие комья влажной, темной почвы. Возвращаясь к началу, мне становилось не по себе: зачем я туда иду, если знаю, что там увижу? Зачем мне нужно это увидеть? Рядом с овальным камнем, достигавшим в высоту около сорока семи дюймов, были вырыты три могилы. Что-то потянуло меня глянуть, что там внизу, насколько глубока яма, насколько влажна земля и много ли червей. «Ну нет!»- крикнул голос в голове – «Хватит, уходим». Теперь рядом с Марией Лизабель Джорес, умершей в две тысячи двадцатом году, будет соседствовать еще три мертвеца. Боже, девушка умерла в нынешнем году...Мой взгляд сдвинулся правее: «Розалия Эсмераль Файнес, дата рождения 09.12.2001г. – дата смерти 28.02.2020г.», за ней – «Ксиопа Анна Трейт, дата рождения 05.06.2003г. – дата смерти 12.01.2020г.», «Магдалена Лилия Брайтон, дата рождения 16.10.2001г.- дата смерти 30.11.2019г.», «Талия Каролина Лосфетти, дата рождения 14.04.2002г. – дата смерти 04.09.2019г.».

Что за черт.

Двенадцать плит в ширину. Я смотрю на плиты - и по ногам ползет мерзкий холод. На надгробиях имена только женщин. В этой части кладбища не похоронены мужчины, здесь только женщины. И это страшно. Чем глубже я иду, тем быстрее числа идут на убыль: «2019...2017...2015...2012...2000...1998...». Это ненормально. Так не должно быть. Терроризм? Бред. Авария? Тоже. Ни одно разумное объяснение не подходит для этой ситуации. Это что-то страшное, систематическое, кровожадное...Почему каждый год здесь гибнут женщины!? Какого черта!?

Мне плохо, раскатистый звук проходит по небосводу и эхом повторяется в атмосфере, будто в куполе; гудит не только небо и земля, но и я сама. Нужно уйти отсюда, но я не могу найти силы, мой мозг отчаянно пытается убедить меня в чем-то адекватном, но глаза все видят. И это пугает, что даже волосы на спине встают дыбом.

«Я не понимаю, я не понимаю, я не понимаю...», - звучит беспрерывно в голове.

-Эй! Девушка!

В странном смятении я поворачиваю голову ко входу на кладбище, которого толком-то и нет. Там стоит мужчина, черный плащ облегает его стройное и высокое тело.

-С вами все в порядке? Что вы там делаете? Не стоит мучить души усопших. Вы куда-то направляетесь? – он говорит слишком быстро.

-Да, - хриплю в ответ ему.

-Куда?

Куда?

-В клуб. Я...забыла как он называется.

-Рядом только один клуб – клуб изучения мифологии и фольклора. – В нормальном состоянии его резкий тон смутил бы меня, заставил напрячься, в крайнем случае, вызвал злость. Но я ничего не чувствую.

-Да.

-Туда Вам?

-Да.

-Идемте, я вас провожу, тем более дождь накрапывает.

Дождь? А ведь и правда, рыжие локоны вовсю пушатся, на джинсовой куртке - маленькие темные пятнышки. Я даже не заметила, что идет уже дождь.

Я опоздала, не успела добежать до убежища, нужно было уходить, услышав первые раскаты грома.