Вернуться на точку исхода

Мне часто казалось, что наш коридор, похожий на купе вагона, - это проход в иной мир; впереди белые стены приобретают серый, неприятный оттенок, в углах таится тьма; слева, где лестница, темнота кажется живой, волнующейся. Я вижу первые две ступеньки, а потом они утопают в черноте, как и то, что возможно есть там и ждет, когда я отвернусь и посмотрю на белую дверь матери, из которой издается звонкий шум. Стоять и выжидать в жутком коридоре, мне не хочется, поэтому я резко, как одним движением вытаскивают щипцами занозу из раны, открываю дверь комнаты, чтобы встретиться лицом к лицу...с чем-то.

И я стою. Лицо парализует, как и руку, что лежит на ручке двери, как и ноги, которые не способны двигаться. Даже грудная клетка не расширяется. По голове ползут противные мурашки, а кишечник скрючивается узлом. Там, где тумбочка, в зеркало смотрится нечто. Оно бестелесное и темное, но в отражении виднеются острые скулы. Я чувствую практически неконтролируемый порыв закатить глаза и свалиться на пол, но каким-то чудом возвращаю глазные яблоки на свое место, а спиной прислоняюсь к двери, чтобы стоять. Это воображение? Это игра тьмы? Это зло?

-Мне идут эти украшения? – вопрошает мамин голос, но я не понимаю, где источник.

Неожиданно поток желтого света льется сверху, изгоняя темноту в комнате, и на меня смотрит мать со больным блеском в глазах. Но мой организм в шоковом состоянии: он не так оперативно обрабатывает информацию, мне кажется, что сейчас откроется дверь и зайдет моя настоящая мать, она так же, как и я, встанет в ступоре, а потом заверещит, чтобы я бежала из дома, ведь того, кто стоит передо мной, она не знает.

Но это глупо. Ведь передо мной моя мама: пожухлое лицо, выступающие плечевые суставы и ключицы, мятая футболка и длинные темные штаны, волосы цвета мокрого песка паклями свисают вниз, обрамляя прямоугольное лицо и глаза, которые с безумным взглядом уставились на меня. Она ждет от меня ответа, в костлявой руке висит серьга с красным камнем, на другой – серебряный браслет и пара зеленых камней в нем.

-Мам, я не слышала, как ты вошла.

-А я тихо, – хихикает она.

-Почему не поздоровалась? Ты поела? Где ты была?

-Мне идут эти украшения?

-Ну... – Эта беседа сбивает меня с толку, ведь какой в ней смысл, что она заладила? – Да, выглядит довольно-таки неплохо. Ты ответишь на мои вопросы?

Коробка с украшениями бабушки, которую я несколько недель назад обнаружила в тумбочке и которую, думала я, она выкинула, наполнена ювелирными изделиями, а женские руки агрессивно перебирают их, словно пытаются найти что-то конкретное. То она возьмет в руки кольцо, рассмотрит со всех сторон, небрежно бросит обратно; возьмет браслет, покрутит и снова кинет в эту металлическую гору.

-Я тебе никогда не рассказывала, но здесь есть одно горнорудное предприятие, на котором работал твой дед, они добывают полезные ископаемые, но что важнее для жителей – минералы, драгоценные камни.

-Мне рассказывала Ная, знакомая.

-М-м,- скептично прозвучало в ответ. - А рассказывали ли тебе твоя подруга, зачем это делают?

- Доход? Их продают...

-Это не основная цель.

-Культурная особенность?

-Да, - протянула она. - Все это делается в первую очередь для жителей города, а все потому, что люди до нас- а те до тех людей - добывали минералы и делали из них украшения, но не просто, чтобы красивыми ходить: они верили в их магическую силу. Даже сохранились дома, в которых можно увидеть приклеенные или вкрапленные в стены куски камней. Это нормально, даже в стволах очень старых деревьев это можно найти, если захотеть... - Она копалась в деревянной коробке, не поднимая глаз, - Это символ нашего города, эта наша особенность. И так как дед был начальником на этом предприятии, очень часто ему доставались самые необычные камни, лучшие экземпляры, которые потом оставались навеки соединены с металлом, эти украшения он позже дарил жене, периодически дарил мне. Их много, - она невесело усмехнулась, через мамины пальцы сыпались кольца, иллюстрируя ее слова. - Но я так и не нашла тот камень, который мне очень нравится.

-А какой тебе нравится? – осторожно спросила я, боясь - еще не зная, чего: истерики со слезами или взрыва с разбитым зеркалом?

-Мне нравится аметист, голубого оттенка.

-Это очень красивый камень.

-Подобные драгоценности как земля под ногами, песок илиракушка, здесь их отдают даром, но несмотря на это, они не теряют своей ценности, - ее взгляд нашел мой, - потому что искренне верят в их магическую силу, это своего рода связь с природой, с их началом. И у каждого минерала свое значение.

-Ты от кого-то это услышала? Откуда у тебя эта информация? – мой голос дрожит от напряжения, ибо этот разговор мне нравится все меньше. Я помню слова из журнальной статьи о связи человека и природы, где посредником выступает минерал, но считала, что это городская легенда, то, что в двадцать первом веке существовать не может.

-Я это знаю, я родилась здесь и жила.

-Но не могут же все в этой верить, возможно, какая-то часть...

-Могут.

-Это же бред...

-Эва, миллиарды людей верят в Бога, а то в нескольких, создают религии, поклоняются им. Ты серьезно думаешь, что вера в камушки, это что-то из ряда вон выходящее? – рассмеялась мать. – Так вот, у родителей никогда не было аметиста, отец говорил, что ему не попадались образцы, но у одной девочки в школе я видела кольцо с небольшим аметистом - оно так блестело на солнце. И тогда я поняла, что родители просто не хотят мне его дарить, но я просила только один раз. И уже в более зрелом возрасте я поняла почему. - Мама на мгновение задумалась. – А кстати, знаешь, подобные подарки- небольшие украшения - это единственное хорошее, что они пытались сделать. Хотя, - в отражении зеркала заблестели женские слезы, - это всегда подавалось с такой рожей, будто я им за это должна ноги целовать.

-Мам, - я поддалась вперед, дабы обнять ее, но она отошла к окну.

-Я помню, когда делала домашнее задание в комнате, мне было лет десять, мать крикнула, чтобы я спустилась на первый этаж. Мама в красном атласном халате с кружевными оборками сидела за кухонным столом, ее руки лежали на столе, а лицо было такое, будто я что-то натворила. Она даже по дому ходила в украшениях - их было так много на ней, словно она была вешалкой. Э было безвкусно, - скривившись, мама продолжила. - Рядом в деловом костюме стоял отец. Он был начальником то ли финансового сектора, то ли аналитического, не то чтобы очень видный человек, знаешь? Но вел себя как босс компании. Это выглядело комично. Он подозвал меня, я подошла, и отец кинул на стол серебряный браслет, с несколькими камнями: «Это агат», сказал он мне. Мне не понравился браслет: эти камни были коричневого оттенка, отдававшего желтизной, даже блики не появлялись на поверхности. Я сказала: «Спасибо», но, видимо, они увидели, что я не очень счастлива. Что-то мне не нравилось в этом украшении: оно было темным и матовым, казалось тяжелым, его не хотелось носить, точно не для десятилетней девочки, мать брезгливо отвернулась, а отец стоял с таким лицом, словно в меня кинули пятьсот тысяч долларов, а я попросила еще больше.

-Тебе ударили за это?

-О да.

-Как часто они тебя избивали? Ты говорила об этом кому-нибудь?

Невеселый смех раздался в углу комнаты.

-Они избивали меня достаточно, унижали, называли дрянью, маленькой и тупой сукой. А кому-то рассказать? Ты что! Это было стыдно - чтобы кто-то знал, что происходит внутри твоей семьи, поэтому все говно оставалось внутри и там же оно варилось. Но многие знали, Эва, все-таки говно просочилось сквозь щели. Иногда они сами были не прочь поболтать с соседями, друзьями о моем поведении и методах их воспитания, уверена, что-то приукрашивая и чего-то недоговаривая.

-Господи... – Я обхватила себя за плечи, словно бить собирались меня. – Мама, я помню ты рассказывала про свой сон, где они касались тебя...странно. Ты уверена, что они ничего не делали? Я не имею в виду изнасилование, может, что-то другое. В раннем детстве? Знаешь, иногда мозг может что-то скрывать ради психической стабильности.

-Нет, Эва, нет. Это был не мой сон. Не моя жизнь, я не чувствовала себя в том теле девочки. Это была не я. Я помню каждую секунду того ада, меня не насиловали, не гладили, не говорили. Иногда мне казалось, что отцу даже неприятно было меня бить.

-Тебя бил отец? – Пришлось вспомнить семейный фотопортрет, тогда мне казалось, что более жестокой являлась мать.

-Он выглядел как интеллигент, да и разговаривал так же, рассуждал на философские темы - в общем, хотел казаться умным. Был обходителен с чужими женщинами и детьми, скорее всего, никто и подумать не мог, что он может оказаться зверьем. А даже если и думали, то точно находили оправдание. У него было обычное лицо, в отличие от матери: к ней боялись приближаться, общались как бы издалека, но она была не меньшим отродьем, чем он. Она просто ничего не делала, но руку ни разу не поднимала. А вот отец...Тем не менее он был трусливой падалью, потому что после каждого избиения просил надевать одежду с длинными рукавами, брюки, водолазки, чтобы закрывать шею. Я помню, как он душил меня в шестнадцать лет, когда я попыталась сбежать в первый раз. Он душил и тряс мою голову над кроватью, лицо его было красным, три венки вздулись на лбу и одна большая - на виске, глаза так широко раскрыты, а зрачки - маленькие-маленькие, светло-голубые, практически белые. Я видела его нижние желтоватые зубы, так сильно он старался, что даже губу оттопырил. Он был похоже на безумного, на животное, болевшее бешенством, которое надо пристрелить. - Никогда мне еще не удавалось слышать такую ненависть в голосе матери, видеть муку, искажающее ее лицо, а самой стоять не шевелясь, боясь громко вдохнуть или выдохнуть. - М порой казалось, будто он видел кого-то другого. Ведь невозможно испытывать такую нечеловеческую злобу по отношению к своему ребенку. Я думаю, он ненавидел себя. Я так думаю...

Колени ныли, слабость поселилась во всем теле, особенно в ногах, и я села на расправленную постель. Мне не хотелось говорить маме о том, как это ужасно, кошмарно, как я сожалею ей: эти слова стали также обычны, как баннеры на каждом углу в мегаполисе, - в какой-то момент ты просто перестаешь обращать на них внимание. Я не могу пожелать им смерти, ведь они уже мертвы, не могу как-то изменить ее прошлое. Рукой постучала по одеялу рядом, чтобы мама обратила внимание и села со мной, какое-то время она жалась в углу, задумавшись, но все-таки присела. Я обняла ей одной рукой, - так легко, что можно было и вовсе не почувствовать, - но даже от такого соприкосновения она напряглась.

-Мам, я не смогу изменить твое прошлое, я могу только ужасаться. Но, может, мы попробуем восстановить то, что есть? Я имею в виду начать новую жизнь, заменить кошмарные воспоминания положительными: сегодняшними моментами и завтрашними.

-Их нельзя заменить, такого просто не существует. Невозможно их заменить, подменить...

-Хорошо, тогда затмить. Затмить же можно?

-Наверное, да.

-Давай попробуем? – я придвинулась ближе. – Мы можем начать с малого, например, я могу сходить в магазин, накупить сладостей или чего ты хочешь, скачать фильм, и мы его вместе посмотрим, отвлечемся.

-Не знаю, Эва, это звучит красиво, но фактически действует как морфий: приносит недолгое наслаждение, успокаивает, но по итогу ты возвращаешься в тот же мир, от которого бежишь. Я нахожусь здесь - в городе, который ненавижу, дом, который проклинала, эту спальню, это все. Да о чем речь, когда у меня есть ты...Я не хочу тебя обидеть, ты моя дочь, но ты не плод любви.

Слова прозвучали глухо, но ударили наотмашь; в ее глазах покоилось равнодушие, но слова несли в себе жестокую реальность, они оседали горьким привкусом на языке. Очень неприятным. Я ведь даже не задумывалась об этом, почему-то мне казалось, что в этой истории нет меня. Да, ее изнасиловали, да, она была беременна, но как будто из чрева появился кто-то другой, а я появилась позже, и я – плоть от плоти ее, и ничего другого во мне нет. Мне казалось, что мы практически одно целое, по крайней мере в физическом смысле, будто я появилась как Ева из ребра Адама: нет во мне чужой крови. А ведь я – плод насилия.

-Для того, чтобы что-то менять внутри, нужно менять снаружи. Но я не изменюсь, находясь в этих стенах, - кадык матери судорожно дернулся, - с тобой. Ты остаешься моей дочерью, но ты же остаешься моим воспоминанием. Я ведь все помню, Эва: я помню, как меня изнасиловали. Мне нужно бросить все, чтобы поменять жизнь, начать цвести - внутренне. Но я не могу тебя покинуть, ведь ты моя дочь. Но я не была той безусловно любящей матерью, иногда я смотрю на тебя и думаю. Смотрю и думаю. Тяжело любить ребенка, когда знаешь, каким путем он тебе достался. Я не хочу тебя обвинить, но иногда мне правда тяжело, я стараюсь, порой у меня получается, а потом наступает вот такой этап.

-Зачем мы переехали? Дело ведь было не только в деньгах, да...?

-Это сложно объяснить, меня будто что-то тянуло сюда. Словно я бросила какое-то дело на полпути, и мне надо было вернуться, чтобы его доделать.

-Но ты же меня любишь, да? – Я чувствовала себя маленьким ребенком, который хотел услышать похвалу за ужасно нарисованную таксу и красный шарик. – Я была не самой лучшей дочерью, прости, но я обещаю, что мы сможем все изменить. Ты же меня все равно любишь, если не любила, то оставила бы в детском доме, да?

-Да, ведь ты часть меня. Но одновременно я чувствую горечь и злость, может, если бы я боролась сильнее, то смогла бы этого избежать? Многие ли семнадцатилетние девочки захотят рожать от насильника?

В моих глазах не было слез, не было уже болей в коленях, дрожащего подбородка - только сердце стучало сильно и быстро о грудную клетку. Странно, что при этом мне было холодно: пальцы рук и ног заледенели. У меня нет обиды - ведь она неуместна; нет злости, ибо я не имею на нее право, только странная смесь чувств: любви дочери к матери, сожаления о своем рождении и желания отстраниться, уйти, чтобы было легче обеим.

-Я вот все думаю, - спустя несколько минут она вновь заговорила, только взгляд теперь был обращен на желтоватые обои, - если бы у меня был тот камушек – аметист, это бы изменило что-нибудь? Может, у меня получилось откусить уроду-насильнику нос, и я бы сохранила часть себя? У меня бы не забрали то, что принадлежало мне. Может, у меня бы удался самый первый побег? Может, вместо того чтобы ждать смиренно ударов, я бы сработала на опережение и первая нанесла удар, например, сковородкой по башке? Может, этого вообще ничего не случилось? И вот так всегда: спустя несколько недель, месяцев, лет, мы думаем о том, а вот если бы у меня было то-то, определенно сложилась бы все иначе. Но этого не было, и мы злимся. Я злюсь, что у меня не было нужного мне камня.

***

Миссис Эриндер скребет белым мелом по синей доске, старательно выводя каждую завитушку у буквы, она - учительница физики у старшеклассников и сейчас пишет вопросы к контрольному тесту, который будет на следующем занятии. Невзирая на то что по естественным и точным наукам мои оценки явно ниже, я не могу сосредоточиться – да и не хочу – на уроке, потому что сейчас меня заботит другого рода вещи: книга, которую предложила взять Ная в библиотеке. Школьные проблемы, семейные разборки, неразбериха в отношениях с новым знакомым - всё это отходит на задний план: настолько меня интересуют текст, который аккуратно лежит на моих коленях. Я конспектирую, и, вероятно, миссис Эриндер думает, что в моей тетради ее комментарии касательно теста, но мне нет дела до ее контрольной.

«Бесконечность расширяла свои границы, словно в объятиях, она раскрывала руки, и пространство ручьем лилось во все стороны, ни в чем себя не ограничивая. Но существовало Время, которое не терпело вседозволенности и было уверенно в том, что в мире должен быть свой порядок, что если не ограничить существование, то создания, которые появятся в будущем, будут множиться в неизмеримом количестве, будут говорить вещи и делать дела, которые захотят, зная, что перед ними бесконечность и ничто их не остановит. И не всегда это будут дела полезные, добродетельные. Дабы каждое существо выбрало один или два пути в своей жизни, свою цель или миссию, его необходимо заточить во временные рамки, поэтому создания не жили вечно: они умирали и рождались. В таком мироизмерении лучше сделать одно или два дела, но качественных, что оставляли бы след надолго, чем миллион, но которые рассыпятся сразу после смерти, а то и раньше. И вот, спустя несколько непостижимых для человеческого разума лет, в пространстве начали рождаться дети второй линии – Звезды. Самыми любимыми звездами у породивших их созданий были планеты, потому что для их существования необходимо было большое упорство, сила воли и желание жить - за это их очень любили. Менее любимы были астероиды, кометы и метеориты, так как они были свободолюбивы, в отличие от своих братьев и сестер, что образовывали планеты, их завлекала темная и неизведанная даль Вселенной. Так появились всем знакомые нам небесные тела, напоминающие шар, - Планеты, которых во Вселенной неисчислимое множество, ведь любовные узы родителей крепки и сильны, а благосклонность старших детей велика. Планета Земля тоже является одной из детей второй линии».

От чтения отвлек шум: ученики не спеша начали складывать предметы в сумку, а миссис Эриндер торопливо, когда все уже стали покидать класс, напоминала, на каких главах книги лучше акцентировать внимание. Значит, урок закончился, и я, как и все, не стала задерживаться в классе и уже была у выхода, когда мой телефон завибрировал в руке:

«Привет! Как ты? Хотел пригласить тебя на просмотр хорроров, как смотришь на это? Если я навязываюсь, скажи прямо».

Он не навязывался, но точно уделял излишнее внимание. Хотя я солгу, если скажу, что только эта мысль пришла мне в голову. Там была и другая: почему бы и нет, может, действительно отвлечься, тем более с Самуэлем не так плохо. Точно лучше, чем быть одной дома, потому что мама уходит в ночную смену, а в последнее время вечера и ночи в доме становятся тяжелее: то мрачные мысли захватывают разум, мешая спать, то обманывают глаза, вырисовывая во тьме страшные, уродливые тени...

«Привет. Я подумаю, а что за хоррор?»

«Рассвет мертвецов» пойдет? Решил сделать уборку, протирал полку с DVD-дисками и увидел фильм, не помню, кстати, чтобы смотрел его».

Я усмехнулась.

«Мне кажется, ты единственный человек на свете, который имеет DVD-диски».

«А вдруг они потом, как виниловые пластинки, будут стоить кучу денег? Я лучше сохраню, а потом перепродам коллекционерам за баснословные деньги».

«Удачи тебе в этом деле».

«Так ты будешь...?»

«Я подумаю, у меня были планы на вечер с мамой».

Почувствовав нежно-сладкий парфюм, я отключаю телефон, рядом пристраивается Ная. Она пристально следит за моим лицом, будто на нем была загадка Сфинкса, которую она, знающая вся и всё, не могла разгадать, - и это ее удручает. Чувствуя неловкость, я вопросительно поднимаю брови, но она молчит, лишь через несколько минут до уха долетает тихий шепот:

-Ты какая-то странная.

-В смысле?

-Не знаю, я не понимаю, но не такая, как всегда, я давно заметила это.

-Но ты же не можешь меня настолько хорошо знать, мы не так долго общаемся, - я старалась произносить слова мягко и с доброй улыбкой, чтобы не показаться слишком грубой, ведь такой цели взаправду не было. – Иногда я сама не могу понять, что происходит со мной, внутри меня.

Ная жмет плечами.

-Может, мне показалось, но я помню, какой встретила тебя в самом начале, и вижу, какая ты сейчас. Ты будто взвинчена, напряжена до предела. И в то же время - нет.

-У меня не все в порядке дома, да и есть один парень, к которому я непонятно что испытываю. Вообще «странно» - это теперь обычное слово в моей жизни: с недавних пор все стало странно.

-С каких именно «пор»? С момента проблем в доме? Или появления поклонника?

Я тушуюсь и краснею.

-Нет...он не мой поклонник, у нас не совсем обычное общение, вот и все.

-И вправду, странно, - резко выдает она. – Так, с каких «пор»?

-Когда я переехала сюда? Не знаю даже. Наверное, да.

-А что за парень?

-Помнишь, я говорила, его зовут Самуэль, он сосед. Самуэль Осперт.

Ная резко тормозит, темные брови хмурятся, образовывая острые холмы над глазами – это придает ей грозный вид. Ее рука держит крепко меня за локоть, не давая сдвинуться с места, в то время как шестеренки в ее голове, по всей видимости, активно работают.

-Осперт, Осперт... – повторяет приятельница раз за разом. – А, точно, ты мне говорила! Ты не могла бы меня как-нибудь с ним познакомить?

-Да, конечно, - почему-то воодушевляюсь я. – Я уверена, ты его знаешь, он здешний, раньше учился в этой школе.

-Он предлагал тебе встречаться?

-Нет, - уши горят, - мы просто знакомые.

-Это хорошо. Будь осторожна, а то отношения с парнями в гроб заведут - оно только так и бывает, - один уголок рта высоко поднят вверх, а глаза прищурены, но глядят точно прямо, как у ястреба, наметившего свою цель. Голос сочится ехидством.

Из меня вырывается неловкий смех.

-У нас с ним разные взгляды на жизнь, не представляю его своим парнем, да и помирать пока не планирую.

-Это хорошее дело.

-Когда ты с ним поговоришь, то сразу поймешь, почему я умываю руки с позиции «возлюбленной».

-Обязательно познакомь. Очень знакомое имя. У меня в голове, будто видение, стоит образ парня, лет четырнадцати, но находится за стеклянной, запотевшей дверью. Вообще ничего не могу разобрать, но вижу силуэт: кажется, темная одежда, темные волосы, много темного.

***

Тихая музыка вкупе со шкворчащим маслом звучат на кухне, мама стоит ко мне спиной, переворачивая что-то мясное на плите; ее волосы собраны, как всегда, в хвост, как всегда, грязная футболка и треники. С виду все кажется хорошо, но глаза порой обманывают, а внутреннее чутье, как правило, нет. Она не реагирует на меня, поэтому я подхожу ближе, ставлю на стол шоколад с клубникой, купленный в маленьком магазине рядом, и пытаюсь заглянуть в ее лицо. Мать глядит прямо в шипящую от жира бёдрышек сковородку, да так пристально, то ли специально не замечая меня (хотя сомневаюсь, что такое возможно), то ли действительно о чем-то задумавшись. Физиономия совершенно каменная, будто она не человек, а робот с натянутой на металл кожей, светлые глаза пустые, губы слиплись в одну линию.

-Как ты себя чувствуешь? – вопрошаю я.

Ее брови поднимаются как бы в удивлении, а веки расширяются.

-Ничего. Пыталась поспать перед работой, но тяжело. Купить снотворного что ли.

-Я могу как-нибудь заварить чай с ромашкой и лавандой, может, будет лучше. Я могу сходить за травяным сбором в аптеку...

-Нет, - сухо перебивает мама, - не стоит. Я просто куплю снотворного, - ее корпус поворачивается в мою сторону и бездушный взгляд касается меня, - Эва, тебя сильно обидело то, что я сказала вчера?

Судорога охватывает пальцы рук, а в солнечном сплетении появляется вязкий комок, который не сглотнуть, не выплюнуть.

-Я понимаю тебя, хотя не ожидала такого услышать. Я надеюсь, что все-таки ты любишь меня.

Она улыбается, но будто бы по привычке.

-Ты часть меня, поэтому, думаю, что все-таки да: какая-то часть меня искренне в чувствах. А что ты почувствовала, когда я тебе это сказала?

-Шок. Страх. – незамедлительно последовал ответ.

-Почему страх?

-Думала, что ты бросишь меня, и я буду одна.

-Не думаю, что у меня получится бросить тебя, если не получилось тогда, то и сейчас не выйдет.

-А ты что чувствовала в этот момент?

Тяжелый, натужный выдох выдают ее легкие, и в эту секунду мне кажется, что это самое искреннее, самое настоящее и живое, что было за весь этот разговор, да возможно за многое время, проведенное здесь. Но груз с плеч так и не свалился: он до сих пор на ней и ей невыносимо трудно его продолжать держать.

-Я надеялась, что мне полегчает, но, если честно, то ничего волшебного не произошло. Мне не стало легче, даже на толику. Как будто бы ничего не изменилось и я ничего тебе не говорила. Скольким людям я бы не рассказала это - ничего бы не изменилось, ведь этот груз все равно тянуть мне, слова – это просто слова, которые вылетели из твоего рта. Ничего не изменилось.

Легкая злость поселилась во мне, и под ее действием мой твердый голос выдает:

-Мам, так давай уедем! Я же уже предлагала! Мы уедем отсюда: ты сменишь профессию, я могу найти работу, ты обратишься к психологу. Мы решим эту проблему, но тогда ее нужно решать! Нет здесь ничего! Ты говоришь, что тебя что-то держит, – тебя держит боль, и только!

-Ты меня не понимаешь, - также безэмоционально продолжает она, - я тебе говорила: я не могу уехать, помимо того, что мало денег, меня здесь держат. Меня что-то держит. Это не боль. Это незавершенное дело. Один раз, когда ты была в школе, я подумывала взять все вещи и уехать: завести машину, бросить чемоданы, заехать за тобой в школу, забрать с собой и просто уехать, дальше бы все разрешилось. И когда я начала закидывать в сумку вещи, мои кисти словно отяжелели, онемели, я не знаю, но мне стало так тяжело: предплечья дрожали, как будто я раз тридцать тягала штангу без отдыха. В какой-то момент стала замечать, что двигаюсь гораздо медленнее, и я уже была не уверена в том, что делаю все правильно. Клянусь, мне показалось будто тогда в комнате прозвучал чей-то шепот, я ничего не разобрала, но точно знала, что он не одобряет мои действия. И я осталась. Я жду сама не зная чего, как будто я должна что-то менять и в то же время понимаю, что все меняется без моего участия. Что-то происходит прямо передо мной, но я этого не вижу.

И я точно знала, что не понимаю ее, по крайней мере, не все, что она говорила, но мама пугала меня. Ее слова создавали нечто зловещее вокруг нас. Что страшнее для человека: то, чего он никогда не видел, - неизвестность? Или то, что он видел, слышал или чувствовал то же самое, что и другой человек? Что он испытывал те же самые ощущения, что и ты, хотя вы оба не должны были с этим сталкиваться. Я не знаю, но мать говорит о вещах, которые порой замечаю я: будто что-то не так, что-то опасное вьет странную паутину вокруг нас, но в этом коконе становится так тепло, что хочется здесь остаться, и наступает момент успокоения: что все так и должно быть. Не нужно ломать, крушить, нужно оставить все как есть, и пусть оно идет своим чередом. Эдакая дань судьбе. Я слышу скрипы, вижу жуткие тени, порой не узнаю свою мать, кажется, будто в нее кто-то периодически вселяется, меняя личину, но не кардинально, дабы я не заметила подмены, но иногда мне кажется...

-Мам, пожалуйста, - будто бы я молюсь перед иконой, - давай просто проведем время вместе. Не дома, где-нибудь в другом месте.

-Не сейчас, тем более, мне скоро на работу.

-А когда?

-Можно на выходных, - она отвечает так сухо, словно делает мне одолжение.

-Покажешь, где ты работаешь? Мы можем прогуляться.

Она молчит некоторое время, переворачивая подгоревшие с одной стороны куриные бедрышки. Что-то кровоточит внутри нее.

-Подумаем ближе к делу.

Я согласно киваю и поднимаюсь к себе, не сказать, что мне легче, мысленно готовлю себя к предстоящим трудностям, как перед экзаменом. Однако во всем есть плюсы – она раскрывается, медленно, как бутон розы постепенно раскрывает свои лепестки солнцу, но вместе с тем жаля острыми, как иглы, шипами. Каждый разговор – это боль, разочарование, страх, недопонимание, увядание. Мама много пила, и вот за опухшим лицом, красными, морщинистыми от натянутой улыбки глазами, легкой икотой скрывалась эта женщина. Даже в трезвом состоянии, все улыбки, шутки, смех - похоже, что все это не было никогда настоящим: это иллюзия, которая создавалась для меня. Она не была идеальной- как у фокусника, у которого не получилось вытащить кролика, или как у женщины в ящике, не получившейся исчезнуть вовремя. Но стоило приехать туда, откуда все началось, фактически еще раз пережить травму, вспомнить о ней, как цирк схлопнулся и уехал, магия развеялась. Вот она, настоящая. Одинокая.

Возможно, у меня не получится помочь так, как хотелось бы, ибо я все еще подросток со своими тараканами, но постараюсь сделать все от меня зависящее. Как бы самой не исколоть все пальцы об шипы, а то заживать они будут долго.