Вернуться на точку исхода

Разумеется, пирогу не суждено было испечься таким, каким я его хотела видеть. В соседском жилище время словно перестало существовать, и я совершенно позабыла и про пирог, и про разговоры с матерью, однако же последнее теперь точно требовало разъяснений, ибо то, что мне пришлось услышать от Самуэля вызывало большое количество вопросов. Стоило зайти в дом, как меня сразу же окутал запах гари, практически весь первый этаж был подернут темной дымкой. Удивлена, что маму этот запах не разбудил, не насторожил. Вдруг пожар? Но она мирно спала, посапывая, и о чем-то взволнованно бормотала во сне. От пирога мало чего осталось съедобного, поэтому пришлось идти в маркет.

В торговом маркете было три человека, включая меня. Один из них двигался как зомби, имел туповатый взгляд; он держал яблоко и рассматривал его с разных сторон. Вдруг заинтересованно глянул на меня - да так пристально и с неким замешательством, будто бы меня здесь быть не должно. Странный мужчина. Я отвернулась. Дама средних лет была поэнергичнее: она лавировала между полками с консервами, брала банку и читала названия, но взгляд ее то и дело переползал с продукта на меня и обратно. Она берет другую банку. Что-то читает, бросает взгляд на меня. И снова. «Ладно, это действительно становится странным. В последнее время я слишком часто произношу это слово», - говорю про себя и подхожу к лавке с выпечкой. Среди давно испеченных сладостей - это можно понять по сухим, плотным корочкам - черничного пирога не оказалось, но был небольшой пирог с вишней. Выбора нет: идти в дальний маркет рискованно, зная маму, я могу уже не обнаружить ее по возвращении. Но и здесь мне не повезло: кассир пробил товар, недобро пялясь на меня. Да что такое?

Назад решила пойти другой дорогой, чтобы путь был разнообразней, и я могла подумать о том, как разговорить маму, как утешить ее, показать, что она может на меня положиться.

Легкий, но звонкий «дзынь» прозвенел по всей округе, потом еще раз, и еще, и еще. И чем дальше я шла, тем ярче, резче и ближе становился звук. На своеобразной полянке, окруженной неподалеку домами, стояло вытянутое кверху шарообразное здание с тремя куполами, основания которых имели овальную форму, но концы были остроугольные. Пестрые фиолетовые, желтые и голубые витражи украшали здания. Люди, а в основном подростки, стояли у его ступеней, не поднимаясь внутрь: они толпились рядом в тишине. Изредка кто-то из взрослых что-то шептал друг другу, и совсем дети – лет одиннадцати – двенадцати – хитро переглядывались и дразнили сверстников. Все в темных одеждах: женщины и девочки - в приталенных, глубоко коричневых и закрытых по горло платьях; мальчики и мужчины - в брюках черного цвета и темных рубашках. Всё это выглядело необычным, мои ноги остановились, и я уставилась на людей. Они были все рядом, все одинаковые и казались равными друг другу. Серьезные взрослые, послушные подростки и шаловливые дети. В воздухе над ними витал дух общности, сплоченности: в их близких перешептываниях, всеобщем и понятном только их кругу молчании, в прикосновении детей к другим детям, не со злостью, а так, как друг в порывах радости слегка пихает другого. Смиренность и принятие из ниоткуда взялись в моей душе и охватили меня целиком.

- Эва? – сбоку послышался тихий грудной голос.

Ко мне подошла Ная, платье облегало ее высокую и худую фигуру: лебединую шею, острые плечи и длинные руки, небольшую грудь и массивные бедра. На ногах вместо привычных ботинок была обувь, похожая на носки, приглядевшись, я поняла, что это тканевые балетки без подошвы. На улице не настолько тепло, чтобы щеголять в подобном.

-Что ты здесь делаешь?

-Гуляю. Купила пирог, - с неловкой усмешкой я показала доказательство. – А что это? – киваю в сторону толпы.

-Городской праздник,- спешно произнесла подруга. - Разве ты не знаешь?

-Откуда мне было знать?

Она смолкла, что-то обдумывая.

-Твоя мать тебе не рассказывала? День основания города.

-Ого, я думала такие праздники проходят пышнее.

-Мы скромнее отмечаем его, считается, что важно не само пиршество и веселье, а благодарность основателю, поэтому все стоят у храма.

-Это храм? – Архитектурой он не походил на католическую церковь, христианскую или любую другую, увидев его, ты и не подумаешь, что строение хранит в себе религиозные тексты, речи и верные души.

-Да. - Она оглянулась, двое взрослых укоризненно глянули на нее. - Мне стоит идти. И тебе тоже, - грубо добавила она и удалилась.

Подруга подошла к двум высоким людям, по-видимому, ее родителям. Оба были светловолосые, одинаковые длинные прямые носы и холодные лица. Мать своими лисьими глазами с прищуром смотрела на дочь, отец - под навесом большой надбровной дуги и густых бровей - строго глядел только вперед. Они стояли ровно, женщина держала за локоть мужчину, он, в свою очередь, скрепил руки спереди в замок. Они показывали формальную привязанность, искренностью и любовью здесь и не пахло. Наверное, это единственный искусственный тюльпан среди настоящего тюльпанового поля.

***

Мама лежала на диване в гостиной, и единственный вопрос, заданный мне, был: «Чем здесь так воняет? Ты что-то спалила, Эва?» Уклончиво ответив, я предложила полакомиться недавно купленным пирогом и чаем, мама отреагировала менее амбициозно, чем хотелось бы. Она несколько раз пожала плечами. Взяв инициативу в свои руки, я приготовила все к нашему маленькому пиршеству: налила в красивые чашки красный чай, нарезала пирог, достала оставшиеся конфеты.

-Как у тебя дела на работе? – И все-таки пирог действительно был вкусный, вишневая начинка таяла во рту.

-Ничего интересного, - пробурчала она в ответ; ее длинные ногти тихо скребли деревянный стол, на костлявых серых руках красовались ярко-красные полосы.

-У тебя появились там знакомые, да?

Она что-то невнятно пробурчала.

-Вкусный пирог?

-Угу.

-Видела Наю, когда возвращалась домой. Помнишь, говорила тебе про знакомую в школе? Оказывается, сегодня день основания города, она вместе с семьей стояла у храма. Там была целая толпа, - я ела маленькими кусочками, но желудок с каждым разом отказывался принимать пищу, и чем ближе я подходила к сложной теме, тем сильнее он сжимался, - Я бы не подумала, что здание – оно без всякой символики - оказывается религиозный храм. Интересно, какую веру они исповедуют?

Звонкий звук постукивания ложкой о края кружки прекратился, а мать тупо уставилась в стол, будто видела картинки на нем.

-Все нормально?

-Да, просто кое-что вспомнила, - сухо ответила она.

-Что?

-Детство, храм, родителей.

Я замолчала в надежде, что она продолжит, дабы я смогла развить разговор про ее отношения с родственниками дальше. Это даже удобно: не мне одной придется вытаскивать наружу грязное белье. Однако она мигом смолкла, будто кто-то дал ей оплеуху.

-Мне интересно, расскажи, что было за воспоминание?

-Эва, - голос матери был заглушен, потому что лицо ее было крепко прижато ладонями. – Давай не сейчас. Тебе не зачем об этом знать, да и ты не человек мистического мышления.

Несколько минут прошли в глубоком молчании. Нетронутый крепкий чай стоял у мамы под носом, рядом - тарелка с целым куском пирога, не считая двух микроскопических укусов. Человек, сидящий напротив меня, выглядел неживым: шея согнулась, отчего голова матери свисала на правое плечо; руки лежали на столе, ладонь на ладонь, словно она кукла, которую посадили в этой позе на прилавок.

Все казалось запутанным и простым, правильным и неправильным, сложным и понятным. Истина была где-то рядом: она на видном месте и оттого естественна, но естественна в этом мире, в этом городе, но не за его пределами. Не знаю, откуда появились эти мысли, уже не могу сосчитать, сколько раз они возникали в голове. Они разные, связанные с мамой, Самуэлем, городом, но твердят об одном и том же разными словами и голосами.

Абсурд.

-Ты скучаешь по родителям?

Нервное фырканье раздалось со стороны матери.

-Нет. Но я скучаю по незнанию.

Я нахмурилась.

-Что ты имеешь в виду?

-Имею в виду детство, когда я была маленькой этот мир был мне, с одной стороны, понятен: вот небо, вот море, вот земля. Есть любовь, есть зло, есть дружба. Все так просто. А, с другой стороны, нет: я видела вещи, которые юный мозг не мог понять, даже объяснения родителей не помогали. Мне говорили: «Вырастешь – поймешь». А мне нужно было все понять в десять лет, и я придумывала простые и комфортные для меня объяснения, ведь я была ребенком. А то, что не получилось придумать, игнорировала. Мой мир был узким, как у любой малютки. Но потом я выросла и начала понимать. И как я это ненавижу, ведь я так путаюсь.

Слезы выступили на моих глазах. Ведь это была я. Секундами ранее эти противоречивые мысли витали в моей голове. Этот узел был не только внутри меня. Он был и в моей матери.

-Мам, - я сжала ее ладони в своих.

-Я не скучаю по ним, Эва. Они были жестокими, они были озлобленными. Когда мне доставалось, родители любили говорить, что это для моего воспитания. Но взять пятилетнего ребенка за хвост и ударить головой об стол – что это во мне должно было воспитать? Это было выражение ненависти к жизни, к себе, к своим решениям. Это - желание нанести вред себе и страх, что ты не сможешь это сделать, ведь ты слаб, ты не начнешь бить себя башкой об стол, поэтому ты делаешь это на ребенке. Именно на своем, потому что он – часть тебя. Они били себя.

-Ты мне этого не говорила...никогда. Они неадекватные, психи! – Картинка с бедной рыжей девочкой, которую бьют и которая кричит, чтобы мама с папой прекратили, заиграла перед глазами, вызывая дикую ярость. Мне хотелось избить их, мне хотелось убить их.

-Не думаю, что тебе об этом вообще стоило знать. Я решила забыть о них, простить им все грехи, ведь они умерли. Но я не простила...

-И не должна. И нельзя прощать!

-Я рада, что они никогда тебя не видели. А уж тем более не прикоснулись.

Я прильнула сбоку к материнскому телу, а ее дрожащие руки сжали в объятиях.

-Мам...а ты сбежала только потому, что тебя били? Или, - глубоко вдохнула, - было еще что-то?

-Я сбежала не потому, что на меня выливалась злость, я могла перетерпеть их удары, в конце концов, они всегда прекращались. Сбежала я по другой причине, - ее голове повернулась в мою сторону, а глаза рассматривали мои брови, нос, щеки, губы - всё-всё, будто из моих черт она собирала чужое лицо, - Видишь ли в чем дело, Эва: мне нашли жениха. - «Вот оно» - прозвучало в голове, - Меня заставляли выйти замуж, а это не то, что прекращается. Не здесь, не в моей семье, это бы получилось на всю жизнь, тот человек скорее убил бы меня, чем дал развод или принял бы отказ. А ответ держали родители, меня никто не спрашивал.

-Кто он?

-Уф, - мама скривилась. – Его звали Ирэн. Он не был красавцем, не был умным или сильным. Он был слабой тварью. Ничего выдающегося, за что можно было бы полюбить. И я не испытывала ничего кроме презрения, - она сжала губы в тонкую нитку, а потом изрекла: -Он изнасиловал меня. Ты родилась в Сент-Луисе, но зачата была здесь, в этом доме. Я пыталась сбежать, Эва, сбежать, когда узнала, что меня хотят, как товар, продать этому уроду. Но откуда я могла знать, что его и моя семья были больными на голову ублюдками. Избить собственноручно – одно дело, но позволить чужому насильно вторгнуться в мое тело, внутрь меня...Это не внешние увечья, никогда на тебя сверху летит рука, но внутренне ты остаешься, хотя и частично, целым. Это проникновение внутрь, это изуродование, это подавление. Пережить такое...Меня закрыли с ним в одной комнате. Мне некуда было бежать, ведь окна была заколочены. Они думали, что лишение «чести», - язвительно усмехнувшись, она продолжила, - и появление ребенка удержат меня. Но я все равно ушла, только потом обнаружила, что беременна. Для аборта было поздно, да и денег не было.

Из нас двоих никто не издал больше ни звука, кроме жужжащего холодильника, электричества и труб, соединенных с раковиной, в которых побулькивала вода. Не было истерики, шока или страха - были предположения и подтверждение, хоть и в роли насильников выступили другие лица; были принятие и сочувствие; были тупая боль в сердце и выступивший в подмышках пот. Мама молчала, а ее грудь тяжело поднималась и опускалась, прижавшись к ее телу, я ощущала быстрое сердцебиение и, кажется, даже слышала его стук в тишине. Ей было тяжело, несмотря на то сколько времени прошло, и это нормально. Такую боль сложно забыть: искалеченные семнадцать лет, а в завершении истории – жирная точка, поставленная некой тварью в постели, сложно выкинуть из жизни, особенно если нет возможности заменить чем-то хорошим. А заменить и правда было нечем: ведь мы вернулись в дом, где матери пришлось все пережить. Боже, только теперь я поняла, насколько все мерзко и отвратительно. И вдруг сегодняшнее солнце уже не кажется прекрасным, оно утомляет и раздражает, как назойливая муха, и непонятные игры с Самуэлем превращаются в больные извращения; люди, толпящиеся у здания, рядом с которыми я почувствовала дух коллективности и, кажется, теплоты, уже кажутся обычными игнорирующими уродами.

Они могли знать?

Да, знал Самуэль, хоть и не всю часть истории. Но он был ребенком, взрослые могли знать.

«Знали, эти суки всё знали», - яд сочился из внутреннего голоса, точно расплавляя внутренности.

Как мало у нас времени на побег, на третий или четвертый побег мамы из этого дома. Пока она искала психолога мне, настоящая помощь нужна была ей.

-Мам.

-Да?

-Давай уедем?

-Нет, Эва, - она встала из-за стола, попутно вытирая красные щеки от слез. - Не можем. Нет средств, все ушло на переезд. Потом – может быть, но не сейчас. Я ненавижу это место всей душой. Мы уедем. Обязательно. Но перед этим я куплю канистры бензина и подожгу этот хренов дом. Мне скоро нужно будет собираться на работу, сегодня в ночную.

Мама поставила тарелку рядом с раковиной, в которой стояла гора немытой посуды; включив телепередачу, в которой разносились громкие, спорящие голоса людей, она задела журнал, что покоился на верху телевизора.

-Это твое? – держа периодику в руке, она прочитала название.

-Да, купила в магазине.

-Понятно, убери это, - произнесла она, кинув его на диван.

***

Кровать прогибается под тяжелым весом. Сначала с правой стороны, потом с левой, потом снова с правой, пока тело не нависает над девушкой. Шуршание ткани терзает ее сонное сознание, а дыхание на лице и жар, что появляется от тесного соприкосновения чужого тело с женским, окончательно будят ее. Часть комнаты утоплена в ночной мгле, другая – освещена серебряным светом луны.

Почему она не испытывает страха?

-Привет, Эва, - раздается низкий голос знакомого ей парня.

-Привет, Самуэль. Что ты здесь делаешь? – видимо, мозг еще находится в полудреме, иначе неясно, почему она не кричит от возмущения.

-Не смог удержаться. Я правда пытался, но каждый раз, когда вижу тебя, не могу побороть это чувство.

-О чем ты?

-Голода.

-А...?

-Я хочу тебя.

-Что...

Не успела она договорить, как футболка соседа отлетает в сторону вместе с джинсами и перед ней предстает хорошо натренированное тело. Легкая волна возбуждения накатывает на онемевшее тело. Теперь на полу лежала женская майка и нижнее белье, его губы покрывают голые участки кожи, спускаясь ниже, к бедрам. Несмотря на то что она испытывала возбуждение, сложно это назвать неутолимым желанием или голодом, более правильно назвать приятным волнением, и все, поэтому ее ладони упираются в мужские плечи, стараясь отодрать парня от себя.

-Самуэль, ты...эм...привлекаешь меня, - задыхаясь, произносит она, - но я пока не готова.

-Ты готова.

-Нет.

-Да, я же вижу. – настойчиво повторяет знакомый.

-Нет, Самуэль, я...

-Закрой рот, я все равно трахну и сожру тебя.

-Чего?!

Что-то колючее как тоненькое лезвие прикасается в разных местах по бокам, задевая бедра.

-Ай, черт! Мне больно, какого...

Ее пальцы касаются чего-то шершавого и неприятного, ворсинки «чего-то» цеплялись за подушечки пальцев. Опустив взгляд, она обнаруживает, что с двух сторон ее держат четыре противные лапки...как у жука. Подняв взгляд, она видит, как эти восемь лап сходятся в боках Самуэля, из-под ребер торчит еще несколько, как у сороконожки, а его рот разрывают клещи, похожие на жука-навозника.

-Господи, мама!! – неистовый женский крик раздается в доме. Но в доме никого нет.

-Тебе понравится, я знаю, я выгляжу не очень, но все будет хорошо, Эва, - подняв ее над кроватью, произнес жук-человек.

-Пожалуйста, я не хочу,- голова свисает вниз. Истерика, слезы, которые льются нескончаемым соленым поток по щекам, невозможность дышать из-за забитого носа. – Нет! НЕТ! Мама! Кто-нибудь! Пожалуйста! Я не хочу!

Его язык облизывает ее лицо, оставляя слюни, что заливаются в рот, нос и даже глаза; колючие лапки трогают юное девичье тело, из-за ворсинок ее кожа натягивается, от каждого прикосновения появляются зуд и дискомфорт. Хочется в душ, хочется вылить литры спирта на себя. Хочется поджечь свое тело, чтобы избавиться от воспоминаний об этом.

-Вот так, сейчас я войду в тебя, уже. Уже.

Что-то касается бедер, но не похожее на человеческий пенис.

-НЕТ, НЕТ НЕТ!...

Я проснулась с соленым привкусом на губах и ощущением сухости в глазах, по телу лился холодный пот, вся кровать теперь мокрая. Сердце стучит, словно я пробежала за пятнадцать секунд сто километров, на душе так скверно, так противно. Воспоминания о кошмаре отзывалось желанием блевать.

«Нужно в душ, срочно, оттереть себя. Нужно в душ, нужно оттереть. Нужно в душ срочно оттереть...», - несколько раз звучал в голове голос точно заезженная пластинка.

Мне и правда нужно помыться, еще никогда мне не снились такие реалистичные сны, настолько страшные и омерзительные, после которых не хочется закрывать глаза.

Резкий звук удара в окно, и я снова кричу. Но наяву.