Вернуться на точку исхода

Под одеялом, мои глаза были крепко сжаты, колени прятались в груди и ощущали громкие, быстрые удары сердца. Глупо искать убежище под мягким полотном, словно я дитя, но закрытая на ключ дверь, зашторенные окна и одеяло – давали ощущение безопасности, даже если оно было ложным. Сон долго не приходил ко мне: перед лицом до сих пор стоял зловещий облик матери, точно я попала в шатер ужасов, где из темноты резко вырисовываются фигуры с целью довести тебя до истерики. Я ясно вижу немного выдвинутые вперед нижние зубы и глаза на выкате, смотрящие вниз, будто в нее вселились бесы... И кто меня может услышать? Кто «они»? Я решила ее не трогать, но сегодня точно добьюсь ответов.

Время подходило к полудню, часы на телефоне показывали пятнадцать минут первого, суббота. Сделав утренний ритуал, я, расчесывая спутанные после сна кудри, спустилась на первый этаж, однако матери там не было. Неужели еще спит? Чем ближе я подходила к комнате матери, тем сильнее давило внутреннее беспокойство. Открыв дверь, я очутилась в темном и удушливом пространстве: плотные шторы винного оттенка закрывали окна, из-за чего комната приобретала темно-красный, почти кровавый оттенок, а в сочетании с желтыми обоями создавалась удручающая атмосфера. Ох, и этот запах...Первое, что я сделала, - это открыла одну штору, ту, что дальше от мамы, и распахнула окно. Кругом были разбросаны вещи: на кресле у кровати, на самой кровати, на дверце шкафа, даже на полу валялось несколько колготок. Схватившись за горло, я начала нервно скрести ногтями кожу.

Удивительно. Стоя сейчас в груде грязных тряпок, в комнате коричневого цвета со спертым воздухом, я смотрю на женщину, лежащую на кровати в позе «звездочки»: ее руки и ноги широко расставлены, она будто принимает на себя все грехи и удары. Из открытого рта раздается натужное сопение, а лицо не выглядит умиротворенным - оно беспокойно, как у человека, который видит кошмарный сон. Как у человека, который пытается проснуться, щиплет себя во сне, но глаза открыть не в силах, словно мышцы превратились в свинец. Удивительно. Мне больно и стыдно. Я чувствую, как вина разрастается, словно снежный ком, поглощая всю меня. Я видела это раньше, но меня мало интересовало: почему она ступила на эту тропу? Многое, если не все, таится в этой комнате, в той фотографии, в этом доме, городе, - одним словом, в прошлом. Однако ее закрытость и упертость наотрез рассказывать, что же случилось много лет назад, уничтожили желание услышать и понять; в конце концов, слушая одну и ту же фразу, как заезженную пластинку, ты устаешь: огонек внутри гаснет, и тебе становится все равно. Да и в возрасте десяти лет меня мучили вопросы другого толка: почему она не провела со мной больше времени, почему не решила поиграть со мной, почему задерживается на работе, почему налить суп в миску – это большая сложность? Вполне возможно, она пыталась оградить меня от чего-то ужасного, но сейчас малым дитем я не являюсь, а значит, мне позволено узнать больше. Вот только...инициативу я не проявляю; мои эмпатия и сочувствие, простирающиеся даже сквозь пространство и время, стоит мне посмотреть пробирающее до дрожи видео в социальных сетях, тяжелые истории людей из жизни, обходят стороной мать, потому что злость и обида еще слишком свежи. Осуждать проще, чем понимать. А передавить самовольно глотку, чтобы не позволить обидному слову сорваться с губ, уступить ей в чем-то - сложнее, чем может показаться. Назойливый голос шепчет, что если отступлю, то соглашаюсь и примиряюсь с ее безответственным поведением, необъяснимым страхом передо мной и ужасным материнством, а все-таки это не так. Но в то же время мы в одной деревянной лодке, старой, из досок которой местами пробивается вода, а кругом океан и ни одной души.

Попытки разбудить маму оказались тщетны: она настолько крепко спала, что ни руки, ни ноги не пытались рефлекторно отмахнуться от меня, как от надоедливой мухи, которая мешает дремать. А может, как и веки, остальные части тела тоже стали металлическими? Оглядевшись вокруг, я поняла, что неплохо было бы тут прибраться, однако мысль сразу улетучилась, стоило моим глазам уловить золотой блик. Этого блеска было слишком много, чтобы его не заметить. Из ящика тумбочки, что стояла рядом со шкафом, висело несколько ожерелий или браслетов, а заглянув туда, я обнаружила целое богатство. И все в традициях этого города – минералы. Абсолютно все украшения сделаны из минералов, одно мне даже приглянулось: это было искусно выгравированное кольцо, лепестки которого сплетались кверху, а в центре этого сплетения был до невозможности красивый камень. Ядро горело марганцевым цветом, а ближе к периферии окрашивалось в зеленый, затем - в голубой.

-Ты что делаешь? – сбоку раздается голос, и я, вскрикнув, роняю украшение.

-Извини, Боже. Мама, ты меня напугала. Опять. Я не знала, что у тебя столько украшений, я...

-Это не мое, – резко отвечает мать и грубо отбирает то, что осталось у меня в руках. – Оно бабушки и деда, – ее лицо непроницаемо, а тон холодный, как арктический лед, и это больно жалит меня. – Не трогай это больше никогда. Поняла меня?

-Да...Прости меня, что я сделала? Мне нельзя было смотреть?

-Да, нельзя было. Нужно спрашивать.

«Ну вот, а ты уже хотела считать себя виноватой, посмотри, как она ведет себя: либо апатия, либо агрессия, либо напускное счастье», - злорадно посмеялся внутренний голос.

Судорожными движениями она пытается открыть ящик полностью, видимо, чтобы вытащить оттуда все, но ящик не открывается. Его заклинило. Она дергает сильнее, я подхожу и пытаюсь помочь, но мама звонко шлепает меня по рукам, отчего я в шоке отхожу. С диким ревем она буквально вырывает этот ящик и уносит его. После себя она оставила грохот и перевернутую тумбочку.

Мое тело подрагивает. Злоба огромной волной накатывает и смывает возможность адекватного диалога, разрушая спокойствие и ясность, как разрушает дома и мосты. Она клокочет внутри и мне нужно, чтобы она вышла, иначе я взорвусь.

-Какого черта с тобой происходит? – ору я, догоняя ее.

-Следи за тоном, Эванджелина, - повернувшись на лестнице, кричит мать в ответ, но продолжает уносить драгоценности.

-Да я не понимаю! Ты ничего не объясняешь! Что творится? Что с тобой? Ты не хотела сюда приезжать?!

-Нет!

-Тогда зачем приехала? – широкими и громкими шагами я захожу на кухню, как раз в тот момент, когда она в мусорку выкидывает украшения.

-Потому что! Потому что устала! Не знала, что делать! Знала, что вернусь в любом случае, и лучше это сделать раньше, чем позже! Сука, как же я ненавижу этот дом. Как я их ненавижу! Всё, всё это! Эту кухню, этот засранный диван, коридор, шторы, их кровать, твою комнату, ванную. Я даже этот чертов унитаз хочу разбить кувалдой, да так, чтоб вдребезги! Я всё, – ее душераздирающий крик эхом разносится по дому, ее руки раскинуты как на распятии, в глазах настоящая ненависть, а на лице - оскал, - всё это НЕ-НА-ВИ-ЖУ. Я хочу спалить это дотла, я хочу, чтобы оно горело синим пламенем, чтобы здесь взорвалось все к херам, Эва! И даже это не поможет, сколько говна тут творилось. Это не поможет... – голос матери становится тише и веет безнадегой, словно уже ничего не исправить. - Это правда не поможет, тут надо палить корни. Какой смысл полировать поверхность, когда внутри все сгнило...

Ее измученное и бледное тело медленно стекало вниз вдоль кухонных шкафчиков. Она выглядела такой безжизненной и чрезмерно уставшей: кисти лежат на полу, ноги собраны в позе лотоса, голова наклонена вбок. Ее будто настиг паралич, и она не может больше двигаться. Глаза смотрят прямо и в никуда одновременно. Моя мама была похоже на труп. Ее убили и оставили сидеть в таком положении.

-Мамочка, - по моим щекам текут слезы, - что случилось? Давай уедем.

-Не уедем, - произносят сухие губы. – Никуда, Эва, мы с тобой уже не уедем. Нет смысла. Второй раз меня не отпустят.

-Мам, я не понимаю, правда. Объясни, и тогда я найду выход. Кто они? Кто не отпустит? С какой стати!? Я помогу тебе.

Горькая усмешка срывается с губ матери.

-Я не привила тебе способность к борьбе. Ты себе не в силах помочь, у тебя всегда были проблемы в школе, ты боялась окружающего мира,- она зарывается в волосы, - консультации с психологами, куда тебе до моих проблем...

Камень, полетевший в мой огород, попадает мне прямо в голову. Больно. Неприятно. И даже очень. На миг я забываю, как разговаривать, как открывать рот и дышать. Ледяная волна с головы до ног омывает меня.

-Но...мы же семья. Ты поможешь мне, а я тебе. Ты же моя мама...

-Ты уже не маленькая, - не своим голосом чеканит она.

-Да, но ты остаешься моей матерью...Зачем ты такое сказала? Ты же знаешь, что у меня проблемы, я не виновата, что стала такой. Пытаюсь контролировать, но это сложно побороть...

-Слишком много слов, - и снова низкий, слегка басистый голос.

-Зачем ты это говоришь своей дочери? – надрывно спрашиваю я.

-Я не знаю, я ничего не понимаю. Я не могу поверить, что стала матерью, Господи, - она невесело смеется.

Молчание воцаряется в доме. Я не знаю, что ответить, не знаю, как формулировать мысли, отчего отталкиваться, как чувства преобразовать в слова. Шок еще полностью не отошел.

-А эти чертовы сны. Один хуже другого, но сегодня, - на ее лице появляется гримаса отвращения, будто ей на ужин принесли мясо с опарышами. – Черт, как это было мерзко. Мне было семнадцать, я жила одна в доме, но родители были всегда рядом - они жили в доме напротив. Они приходили каждый день, и каждый день был сущим адом, как я молилась во сне, чтобы они перестали приходить. И мать, и отец делали...Боже, мерзость, - она скрутилась как в рвотном позыве. - Они трогали мои волосы, нюхали мою шею...целовали меня... но не так, как должны целовать родители. Гладили по коленям, бедрам. Они постоянно ухмылялись так, словно знали что-то, какую-то истину, которую утаивали от меня. И ты веришь в свой бред, думая, что это и есть правда, но они смотрят на тебя, таким насмешливым взглядом, который говорит: «Ты- тупица, ничего не понимаешь, а ведь все под носом». Они мне говорили! – со слезами на глазах она смотрит на меня, вопрошая: «Ты мне веришь?», - Говорили, что я не вижу перед носом того, что происходит, и показывали на гостиную, - дикий страх отражается в ее взгляде, - а гостиная темная, черная, будто дальше подвал, их лица с двух сторон, они смотрят и улыбаются, а гостиная с чернотой все ближе и ближе, я хочу бежать, но ноги не слушаются, а они тычут туда пальцем и говорят: «Он - там, там истина, ты правда ничего не видишь?» И смеются.

***

Остывший чай и сэндвич стоят передо мной на столе, однако ни к чему за все эти полчаса я так и не прикоснулась. Аппетита нет, но ежедневный ритуал тревожному человеку выполнять необходимо, или моя психика соберет чемоданы со словами: «Дальше как-то сама, пока!» После истерического припадка - если коим его можно назвать - мама поднялась на второй этаж и захлопнула свою дверь, без объяснений и без желания поговорить. Ей нужно было излить душу, но она поделилась лишь горстками своей боли, а остальное упрятала в себе. То, что она говорила, до сих пор держится в голове; ее слова разбухают, разбухают, и, кажется, в скором времени заполнят все пространстве в голове: «они прикасались ко мне», «целовали не так, как должны родители». Я знала, что между ними были напряженные отношения, и теперь ситуация набирает обороты и обрастает ужасающими деталями. Мой больной мозг генерирует отвратительные и кошмарные догадки - от открытого сексуализированного насилия родителей над ней до двойных посланий, которые, возможно, в детстве она неверно расшифровывала. Как-то случилось мне послушать лекции одного преподавателя в области психиатрии, он объяснял, что травматичное событие иногда может быть вытеснено в целях механизма защиты из памяти, но всплывать, например, во снах. Теория такова: с матерью могли происходить ужасные вещи в детстве, которые она не помнит, но точно происходившие в ее жизни, - они теперь превращаются в жуткие кошмары, а нахождение в этом доме только усугубляет ее состояние. Теперь все ее резкие слова, необдуманные и глупые поступки (в том числе касаемо любовных отношений и постоянной потребности в них), апатия и частое раздражение, нервное расстройство – все они обретают смысл. Зависимость, как от алкоголя, так и от потребности быть кем-то любимой, бегство из одного места в другое перестают видеться мне как чистый и осознанный выбор матери. Огромная вина, злость на себя, на них, и стыд за нежелание задать неудобный вопрос намного раньше, испугаться ответа и попробовать понять - накрывают с лихвой. Мы не просто в одной лодке с пробоинами - мы в лодке, которая никогда и никуда не плыла, оставаясь на месте, ибо старый якорь, невидимый мне, крепко зацепился за старый камень, и оттого не можем мы уплыть дальше. Застой, вонь и боль. Вот, что она чувствовала, я тоже ощущала застой, но вонь и боль – нет, а сейчас – да.

Назревает вопрос: как помочь человеку, не желающему помощи? Достижение сложной цели нужно дробить на несколько маленьких задач, и я знаю, что может настроить родного человека на нелегкий разговор: то, что даже в отвратительные времена, помнится, поднимало ей настроение.

Когда одной дрожащей рукой она помешивала тесто венчиком, а второй держала железную миску, то та сильно стучала по столу. Ее глаза были красными, они бегали от одной вещи к другой; не зная за что взяться, она переборщила с черникой, которая была не первой свежести, и пирог был слишком кислым. Но, несмотря на это, она уплетала выпечку за обе щеки, причитала, но ела. Из всех угощений– черничный пирог – ее любимый. Самый лучший. На мой взгляд, он удался, когда мы жили у ее любовника в Колумбии: темно-коричневая корочка, в которой образовывались темно-фиолетовые кратера, мягкое тесто и сочная, тающая во рту, черника.

Добежав до магазина и расплатившись за продукты, я мигом пришла домой и принялась за дело. Я твердо намерена улучшить самочувствие мамы; без требований и давления, я просто принесу ей вкусный кофе и кусок пирога в комнату, спрошу про работу, про коллег, про телешоу, которые периодически смотрит по телевизору. План был таков и вполне удачно исполнялся. Песня «Code Red» группы AC/DC придавала азарт и ритм работе. Убрав остатки муки со стола на кухне и вымыв грязную посуду, я поставила в духовку пирог на час. Оставалось ждать.

На кухне было жарко, отчего на коже выступил пот, а помахивание полотенцем у лица ситуацию не улучшило, поэтому я вышла на улицу. Первое, на что я всегда обращала внимание, – это на звенящую тишину, даже жужжание жука или стрекозы порой не услышишь, тем не менее сегодня мой слух уловил знакомый гитарный риф одной известной рок-группы и не менее известной песни – «Another Brick In The Wall».

«Да ладно, черт тебя возьми», - устало прозвучал внутренний голос. Мелодия играла из открытого окна белого особняка, того самого, где живет мой новый знакомый. По иронии судьбы именно в момент, когда я повернула голову, из дома вышел парень. Увидев меня, он ухмыльнулся и крикнул:

-Мышь можно поймать сыром на веревочке, а тебе достаточно включить музыку.

-Меня на крючок с помощью какой-то музыки не взять.

-Но в итоге ты здесь, - на лице его красовалась задорная улыбка.

Безрадостно рассмеявшись, я развернулась обратно в дом со словами:

-Удачи тебе с такой самоуверенностью.

-Стой! – я оглянулась – Я понимаю, что ты вышла не из-за меня, но согласись, если бы на всю улицу играл Джастин Бибер, ты бы подожгла мой дом.

-М, -постучав пальцем по губе, я вынесла решение: - Да, скорее всего так.

- А маньяк я, да?

-В целях самообороны, разумеется.

-Ну разумеется...

Мы смотрели друг на друга. Я сложила руки на груди, он повторил это движение. Самуэль оперся плечом о дверной косяк, я сделала то же самое. Ему было весело, мне же хотелось его побесить.

Замогильный холод неожиданно схватил за ступни, что показалось мне очень странным, учитывая греющееся на солнце верхнюю часть тела и ноги, только ступни будто бы окунули в ледяной пруд.

-Ты решила все за мной повторять?

-Ты первый начал. – Я переминалась с ноги на ногу, дабы разогнать кровь по телу.

-Это может продолжаться вечно. Ты сегодня в хорошем настроении, - констатировал он.

Небрежно пожав плечами, я произнесла:

-Ты еще не видел меня поистине в хорошем настроении, сейчас я в нейтральном настроении. Да и солнце радует. - Кругом все таяло, пучки зелени робко прорастали из земли, на остатках снега блестели ослепительные блики.

-Да, здесь это нечастое явление. Сам удивлен, два дня подряд – и все солнце.

Выдался отличный шанс повторить попытку побега, ибо начинался эпизод «унылого разговора» - разговора, который ни к чему не приведет и не важен ни для одной из сторон. Просто каждый из вежливости не хочет заканчивать первым общение, чтобы второй не подумал плохо, а закончить хочется, ибо разговоры о погоде, пробках, ценниках в магазинах утомляют и представляют собой многоточие, за которым могут продолжаться тысячи других тем для поддержания разговора тягомотного диалога. А точку все-таки поставить нужно. Однако стоило мне отступить, как послышался мужской голос:

-Не убегай. Давай просто поболтаем, ты единственная, с кем я могу поговорить здесь.

-А как же твои друзья? - изумилась я.

-Мы больше не поддерживаем связь: я учусь заочно, в школу не хожу, поэтому...мне не хватает общения, желательно с кем-то моего возраста. Ты интересная, мне нравится с тобой общаться, спорить, - последнее слова было подчеркнуто упрекающей интонацией, но с улыбкой на губах, - не суди меня слишком строго. Ты чем-то занята?

-Я готовлю, но у меня есть свободное время, но, - указательный палец был поднят вверх, - не больше часа, а иначе все труды насмарку.

-Хорошо, может, тогда зайдешь ко мне в гости? Покажу дом.

-Не думаю, что это хорошая идея, - что-то резко зашелестело на спиной, точно кто-то подкрадывался.

-Эва, да ладно, на улице мы замерзнем, солнце греет, но все равно прохладно, к себе домой ты определенно не позовешь, поэтому я зову к себе, сделаю чай, я тебя не на убой отправляю.

Его я уже не слушала. Внезапное, гадкое ощущение поселилось в теле, оно распространялось как зараза внутри организма, поражая и разлагая его. Оно не было связано с Самуэлем, никак не относилось к моему восприятию, будто бы что-то извне положило внутрь меня зернышко, которое разрасталось и которое не имело отношения ни к чему происходящему здесь: ни к месту, ни к разговору, ни к моим эмоциям. Словно оно чужое, но мне пришлось его выносить внутри себя, независимо от того, хочу я этого или нет.

-Эва, все нормально? Ты будто...потерялась, у тебя глаза стеклянные. Идем ко мне, я сделаю чай,- он махнул в сторону дома.

Кто-то шептал в уши: «Обернись, обернись, обернисьобернисьобернисьОБЕРНИСЬОБЕРНИСЬ...».

-Хорошо, иду! - вышло настолько громко и резво, что испугался сам Самуэль и тревожно взглянул на меня.

***

Холл дома был большим, заставленным золотым и бирюзовыми вазами ручной работы, сухоцветы стояли в них; на стенах висели картины, а на также белые мелкие надписи, разглядеть которые на дальнем расстоянии было невозможным. Красивая винтовая лестница с темным ковриком на ступенях вела на второй этаж, куда и поднялся Самуэль. Второй этаж укрывал от глаз мебель белой тканью, которая была повсюду - куда ни глянь. Атмосфера в доме была траурной, а сам он казался пустым, несмотря на его заполненность вещами. Те предметы, которые мне удалось увидеть, казались сухими, лишенными человеческого духа, присущего вещам, которые давно стоят в домах людей, - вещам, с которыми у людей при взгляде на них всплывают образы, воспоминания, нахлынывают эмоции. Будто бы эти вещи были только что куплены из магазина, они еще не напитались живительным соком, который дает человеческое взаимодействие с ними. Даже картины, что висели в холле, казались сделанными художником в отсутствии вдохновения, будто хотел выдать хоть что-то. То ли из-за закрытых штор, то ли из-за большого количества белых тканей на вещах, практически весь дом был погружен в темную голубизну.

-Предпочитаешь чай или кофе?

-Я ничего не хочу, спасибо.

-Тогда на кухню не веду, там такая же ситуация, как и в половине комнат этого дома. - Держа открытую дверь другое помещение, он метнул взгляд на огромную комнату, что была устелена белым. - Не очень хочу все разбирать, если честно. Нет смысла, в основном нахожусь в своей комнате. Проходи.

А вот обиталище Самуэля было живым, оно пахло мальчишеской юностью: запах мятного одеколона смешивался с легким запахом мужского пота. На полках красовались кубки и медали, большое количество фотографий с друзьями и подругами висело на пробковой стене, в углу комнаты стояли тренажерные инструменты и несколько гирь. Комната была большой и даже уютной, ничего лишнего, но сразу ясно кому она принадлежит.

Пока Самуэль рассказывал о своих увлечениях и детских годах, я рассматривала мебель и конкретные вещи в комнате, которые бы характеризовали хозяина. Таких предметов оказалось не очень много: акустическая гитара на стойке, электрогитара на кровати, плакаты с изображением членов музыкальных групп (из них я узнала только группу Pantera), несколько CD-дисков с фильмами и музыкальным клипами, примерно десять штук книг на одной полке. Каждый предмет, что привлекал мой взгляд, я касалась пальцами, будто пытаясь заговорить с ним через невидимую нить, узнать, что он хранит в себе, и каждый такой предмет сопровождался словами Самуэля. Акустическую гитару ему подарили еще в семилетнем возрасте родители, электрогитару – друзья в четырнадцать лет, тогда он уже имел хороший опыт игры на музыкальном инструменте. По его словам, он мечтал создать свою метал-группу, даже брал уроки вокала на дому. Певцом не стал, но вокал точно пошел на пользу: парень обладает бархатным голосом, слышится в нем темная мелодичность; говорит низким, но приятным тембром, аккуратно и нежно касаясь ушей слушателя. Табун мурашек – вот какую реакцию производит его голос. На плакатах, помимо группы Pantera, красовались вокалисты и соло-гитаристы его любимых групп, о которых он мне рассказал: Soundgarden, Sepultura, Alice In Chains, Emperor, Zombie и Korn. Всех исполнителей объединяло одно – любовь к металу, однако в разных его направлениях. Самуэль поделился со мной мыслями о том, что чувствует, когда слушает их музыку: отчужденность от мира, свободу не в самом хорошем понимании – анархизм. Порой он может ничем не заниматься: сидеть в темноте и включить, например, композицию «Refuse/Resist» Sepultura, полностью погрузиться в мелодию и голос вокалиста, смотреть в одну точку на стене и ни о чем не думать. Я понимающе ему улыбнулась, ведь его чувства отражали мои собственные: у меня имеется такая же привычка, только, когда в моих наушниках играет рок восьмидесятых, я чувствую иной дух свободы – свободы от ожиданий – чужих и своих, меня переполняет жажда авантюры и приключений, ощущение, что я могу все и никто мне не указ. Если в словах Самуэля слышится мороз и холод, будто ты находишься зимой в лесу один среди громадных елей, то у меня голос наполняется летним теплом: он говорит о бесконечной дороге, рассветном небе и чистой, далеко простирающейся зеленой поляне. CD-диски оказались коллекцией фильмов и музыкальных клипов начала двухтысячных; достались от родителей, которые хотели их выкинуть, но сын забрал себе. Среди фильмов преобладали ужасы, в основном на тему вторжения и инопланетян. Парень обосновал свой выбор тем, что иномирие, общение с существами других измерений, другой природы всегда его привлекало - да и многих людей в принципе. Согласившись с ним, я не придала этому большого значения, и остановилась на книжной полке, где стоял в кровавой обложке роман Мэттью Льюиса «Монах».

-Как-то так, - подытожил он, - Рассказывать больше не о чем: интересные вещи в комнате закончились. Остался только я, - широко раскрыв руки и ухмыльнувшись, предложил юноша.

-Благодарю, на тебя уже насмотрелась, - прыснув, я листала пожелтевшие страницы книги, но легкая улыбка на губах заиграла.

Заметив ее, парень опустил взгляд вниз, о чем-то размышляя, при этом плутовская полуулыбка не сошла с его лица. Через секунду он подошел ко мне достаточно близко, чтобы нарушить личное пространство, но сейчас его, по всей видимости, это волновало меньше всего.

-Могу показать дом, посмотришь здесь все.

«Главное не забыться», - звучало в голове, но этого хотелось, и не только потому, что в компании этого юноши оказалось не так плохо – бдительность все же присутствовала, впрочем, связана она была больше с изъяном моего характера, – но и потому, что мне было страшно вернуться на крыльцо дома, где мерещились потусторонние звуки и навязчивое желание посмотреть за плечо.

Непонятные чувства терзали мое сердце, но больше всего бунтовал разум, ведь в последнее время его часто игнорировали. «Главное не забыться».

И вот опять, что за магия. Я смотрю в эти глаза, его томный взгляд, который обещает столько ласк, легкой грубости и...

-Эва...? – почти что проурчал парень. – Мы можем здесь, конечно, и вечность стоять, с такой девушкой...

-Заткнись, пойдем, - прервала его, чтобы окончательно не увязнуть в этом странном чувстве, однако внимание привлекли несколько фотографий, сделанных в черно-белых тонах, они лежали на тумбочке у выхода.

-Могу посмотреть? -метнув взгляд, поинтересовалась я. Что же поделать, если я испытываю слабость к запечатлённым, застывшим во времени моментам.

Парень замялся, поджав губы, но разрешил. Слишком личное? Пачка состояла из восьми фотографий, на которых он с такими же молодыми людьми, по-видимому, его друзьями, бесились и смеялись на камеру. Пару фотографий показались необычными, например, на одной из них они в один ряд сидели друг с другом в позе лотоса и смотрели определённо выше человека, фотографировавшего их: взгляды были направлены чуть вверх. На другой фотографии - здесь он казался моложе, - Самуэль вместе с другими детьми держался за руки, но в более непринужденной позе, кто-то плечом наваливался на другого, девочка с темными волосами наклонила голову, беззаботно улыбаясь, Самуэль с одной стороны держал за руку хмурого мальчика, а с другой его кисть была зажата в белой руке, вот только владельца или владелицу было не узнать, ведь вся правая часть фотографии была порвана.

-Мы поссорились с этим человеком, и он попросил обрезать его на этой фотографии. Пойдем дальше?

Самуэль показал мне второй этаж, однако в основном коридор и две комнаты: комнату отдыха (вот что могут себе позволить богатые семьи) и библиотеку. Первая имела полукруглую форму, два зеленых дивана, грязного цвета обои - скорее всего, раньше это был пастельно-желтый, - и кирпичный камин. Библиотека была интересней: четыре больших стеллажа вдоль стен, заполненных книгами, по углам комнаты расставлены горшки с растениями...мёртвыми, засохшими. Из-за этого в библиотеке витал сладковато-затхлый запах, от которого слезились глаза.

-Здесь давно не убирали, извини. Это были драцены, сюда лучше новые посадить.

-Ага, а еще поддерживать чистоту и нормальную температуру, боюсь, книгам конец, - печально произнесла я.

-Нет! Они в защитном чехле, листья пожелтели, это точно, но обложка должна сохраниться, да и прочитать их все равно можно.

-Ценность книг не в обложке.

Остальные две комнаты были рабочим кабинетом родителей и их спальней - их парень решил не показывать. На первом этаже располагались исполинских размеров гостиная, кухня и холл, а также небольшая кладовая. Холл мне был уже знаком, с его винтовой лестницей в самом центре, а вот остальные помещения на первом этаже были оформлены в традициях английского стиля конца девятнадцатого века: слишком пафосно и вычурно. Это вызывало конфуз и жуткую неуверенность в себе, в этих местах ты точно чужой, некрасивый и чужеродной элемент в постановке.

Эта комната не была лишена той же детали, которой удостаивались остальные помещения в доме, - картин. В доме их было много - не впечатляющих, однозначно выполненных рукой не мастера, а самоучки. На своих полотнах темными пятнами он изображал существ анатомически сложных и непонятных: длинные лбы, тела, рты, но короткие руки...или несколько рук; где-то были женщины-скарабеи, мужчины с усами тараканов, духообразные существа и многое другое. Они находились в лесу, на полях или водоемах. Ночь, день, вечер – неважно: все написано тусклыми оттенками. Ни одного яркого пятна. Мрак – один только мрак, я бы не держала такое в доме.

-Отец увлекается языческой тематикой, не обращай внимание. Это он рисовал.

-Серьезно?

-Ага. Картины мрачные. Смотреть на них неприятно, согласен, но любой его шедевр, - на последних словах в интонации появились саркастичные нотки, - должен украшать наш дом, это достижение. На него должны смотреть все.

-Сочувствую, у тебя,м-м-м, напряженные отношения с родителями?

-Напряженные? – искренне удивился он. – Не-е-т, скорее, мы не всегда друг друга понимаем, но ничего критичного. А у тебя?

Почувствовав себя неловко, решила проигнорировать вопрос, чтобы избежать развития темы. Почему-то я была уверена, что он скажет, мол, да, есть проблемы, а у кого в нашем возрасте их нет. Но он ответил совершенно иначе.

-У нее все в порядке? У твоей мамы?

Зудящее чувство поселилось внутри, отчего верхнюю часть тела тряхнуло. Волнение завязалось узлом в районе кишечника, и страх, подобно облезлой, костлявой кошке скреб когтями сердце. Я надеялась, что мне удастся ее разговорить, что она сбросит тяжелой ношу с ноющих плеч, выговорившись мне, и мы вместе решим, что делать дальше. Если потребуется, то покинем этот дом и снова будем скитаться по миру.

-Нормально.

-Точно...?

«Подумай, не говори, он тебе никто и не должен знать подробностей твоей жизни. Особенно таких подробностей. Ну, скажешь ты ему, думаешь, полегчает?»

-Да так...там...все очень сложно.

«И зачем ты ему это говоришь», - шипит голос в голове.

-Я ее видел вчера, она выглядела больной. Прости, - он поднял ладони в защитном жесте, - если лезу не в свое дело. Просто...знаешь, соседи, взаимовыручка, все дела.

-После твоих тогдашних речей слышать о взаимовыручке...

-Я вовсе не это имел в виду, не нужно делать из меня козла отпущения. И уже извинился. Сболтнул лишнего. Зная ситуацию твоей матери, не могу относиться к ней безразлично.

-Так. - Мое тело окаменело. – Стоп. Что еще за ситуация?

Самуэль поджал губы и нахмурился, он был в смятении. Его физиономия буквально говорила: «Ты глупая?»

-Ту...ситуацию. Ты же знаешь, - прозвучало больше, как вопрос нежели утверждение, - Или...? Не знаешь? – с каждым словом он звучал менее уверенно.

-Конкретней, - грубая настойчивость появилась в моем голосе. Легкость момента испарилась, я не слышала звуков, но ощущала, словно что-то надвигается на меня сзади, как черная пантера, скрытая в джунглях, медленно подкрадывается к безмозглой добыче.

-Про побег из дома.

-Откуда ты про него знаешь?

-Эва, город маленький, если тут что-то происходит, особенно скандальное, это разлетается по всей округе. А так как наши семьи были соседями, они слышали эту историю буквально из первых уст – твоих дедушки и бабушки. И я тоже ее слышал.

-И что же тебе известно?- он знает больше, чужой человек знает больше, чем я!

-Я знаю эту историю от третьих лиц, твоих бабушек и дедушек уже не было в живых, поэтому состоит она из слухов, чужих мнений. Я не уверен, что все то, что я расскажу – точно было. - Я отбивала пяткой ритм в нетерпении. - Когда мне было десять или около того, у нас гостили несколько людей, я был рядом, но за столом со взрослыми сидеть не разрешалось, тема зашла про соседей – твою мать, бабушку и дедушку – в городе их знали, и, как я понял, многие были в курсе их домашней жизни. Мои родители говорили, что, до того, как сбежать, твоя мать была очень буйной, психически нестабильной, в общем, по ней здорово проехались, сидящие за столом поддакивали. Много слов было сказано, но я точно запомнил вот что: ей тогда нашли мужа, мол, замужество, семья образумили бы ее. – он размеренно ходил по комнате, дотрагиваясь до обивки дивана, пустых рамок на подоконнике, а я следила как завороженная, словно в его движениях был смысл или сила, которая помогла бы переварить услышанное, сам он не смотрел на меня. – Помню, тетю Киару, - он запнулся, когда понял, что это имя ничего мне не говорит и, опомнившись, продолжил, - с лицом жабы, она сказала, что будь бы это ее ребенок, она бы поступила строже, чем твой дед, и поставила бы не решетки на окнах, а заколотила всю комнату. Рядом сидел еще какой-то мужчина, очень старый, он говорил, что на месте деда побивал бы ее чаще.

-Моя мать сбежала, когда ей было семнадцать, потому что в этом возрасте ее заставили выйти замуж... – Пазл начинал складываться. - Ты сказал, решетки на окнах? – Я сразу вспомнила, что в первый же день приезда, на рамах окна обнаружила следы от болтов и следы спилов. – Побивал еще чаще?

-Я не знаю, насколько это было правдой, просто помню. От родителей мне было известно, что в доме по соседству жила истеричная девочка, которая уехала от родителей, опозорив семью, и, скорее всего, умерла в одиночестве. Чтобы про нашу семью не говорили плохо в городе, я должен слушаться во всем родителей.

Холод сковал конечности, мозг работал в сверхскоростном режиме: каждая мысль перебивала другую, и я ни на чем не могла сконцентрироваться. Опять. Удивительно: тело не чувствует ни внутренних импульсов, ни внешних раздражителей, но голова внутри уже горит.

-Эва?

-Мне нечего сказать, - тихо отвечаю я, смотря на небольшой диван напротив. -Ты не знаешь, что стало с человеком, за которого она должна была выйти была замуж? Кто-нибудь знает?

-Нет. Мне неизвестно.

-Ясно.

-Кажется, я испортил хороший день, – хлопнув себя ладонями по бедрам, произнес парень. – А ведь правда, каждый раз, когда я с тобой встречаюсь, то постоянно все порчу.

-Все в порядке, существует такой тип людей.

Он хмыкнул.

-Ну спасибо. Я думал, ты скажешь: «Да нет, дело не в тебе».

-Извини, - печально улыбнувшись, я собиралась уходить, - не хотела обидеть, все хорошо. Тем более я сама попросила рассказать. Я, наверное, пойду...

Резкая боль в области запястья остановила меня. Самуэль крепко держал, не давая ступить шагу.

-Подожди, не уходи.

-Самуэль, я не в том настроении...

-Все было не так плохо, когда мы встретились, я испортил момент, - перебивая говорил парень.

-Самуэль. -обхватив своей рукой его, произнесла: - Не вини себя ни в чем. Это было мое решение.

Голос был ровным и спокойным, но в тишине комнаты, дома он казался криком. Стало слишком тихо, и будто весь мир стал очень далек, а темные глубокие глаза Самуэля - слишком близко, и наше молчание - слишком громким. Я не понимала, что выражал его взгляд, он не был соблазняющим, раздраженным или обиженным, но и обычном его то же не назовешь. Он был отсутствующим и вовлеченным одновременно, будто знал и думал о каком-то секрете, которого мне сказать не мог. Размышлял об этом и был властен. Эти слегка узкие и длинные черные глаза смотрели в мои. Словно магнит, они притягивали к себе и не давали отвернуться. Наши лица становились ближе, ближе и ближе...я чувствовала легкое прикосновение его носа к моему, как питомец, что выражает свою любовь, он слегка погладил кончиком носа мой.

Губы приоткрываются, и вот я дышу через рот, легкие мурашки бегут позвоночнику и затылку. Разумная часть мозга кричит: «Беда!», но странное не то сексуальное притяжение, не то беспечная легкость вытесняют тревожные сигналы. Настолько приятное и опьяняющее чувство охватывает все мое тело. Это и есть сексуальное возбуждение?

...Или одержимость?

-Я правда хотел, чтобы ты осталась, чтобы мы поговорили о чем-то приятном, посмотрели фильм, - нарушает тишину до будоражащего состояния слишком хриплый, грудной мужской голос.

-Правда? – словно во сне или под тонной воды отвечаю я. На голову что-то давит, легкий ультразвук появляется в ушах.

-Изначально план был таков. Я, как обычно, сошел с пути, и все делаю не так.

-А?

-Ничего. Прости меня, Эва, - последние слова озвучены стальным тоном и не были искренним сожалением.

Он целует меня. Самуэль целует. Нет, не в губы - совсем рядом, только ниже. Это как поцелуй в шеку, но более интимный, рискованный. И слегка развратный, ведь помимо полных его губ, я ощущаю зубы – легкий укус.

Проснись!

В этот раз я слушаю свое второе «я», которое так не вовремя зовет в жизнь реальную. Или вовремя. Все смешалось и не разберешь, где начало, а где конец. Как от двух бутылок вина мое тело шатает из стороны в сторону, я все еще думаю: «А если бы он поцеловал в губы? Что тогда? Мы же не занялись бы прямо здесь и сейчас сексом? Но если именно так ощущается возбуждение, то это слишком соблазняюще, и риск велик».

Проснись!

Зажмуриваюсь,открываю глаза. Передо мной все тот же симпатичный парень в темном, но пленяющийдым развеялся, и я понимаю, какую ошибку мы совершили. Судя по глазам напротив,в которых отсутствует сожаление, можно понять, что ошибку осознаю только я. Вюношеских глазах отражается явное удовольствие, как если бы путник, послемногих дней проведенных в пустыне, нашел оазис с чистой и прохладной водой инапился, утолив жажду. Как он не понимает, что эта вода – мираж?

Музыкальная композиция группы Pink Floyd – британской рок-группы.

Pantera — американская метал-группа

Soundgarden — американская рок-группа

Sepultura — бразильская метал-группа

Alice in Chains — американская рок-группа

Emperor — норвежская блэк-метал-группа

Rob Zombie- американский рок-музыкант,

Korn — американская ню-метал-группа