Вернуться на точку исхода

Белые небольшие бутоны и набухшие зеленые почки на деревьях, пробивающаяся из промерзлой почвы трава салатового цвета, кричащие красным оттенком кирпичи домов и черные, отливающие серебром крыши, - такую живую и сочную реальность можно увидеть нечасто, так как город покрыт нескончаемым туманом, что делает все цвета окружающего мира тусклыми. Это я поняла, прожив тут менее месяца, это же мне сказала Ная. Но сейчас мы вместе наслаждаемся солнечными лучами, которые озаряют этот не густонаселенный город. На школьном дворе собралось не меньше тридцати человек: смех, разговоры, шаги и движение вокруг - ни найдется свободного метра. Конечно, это прерывает идиллию, в которой я пытаюсь оставаться, загорая хоть и на весеннем, но уже теплом солнце. Ная сидит рядом в позе лотоса и неторопливо жует яблоко, ее взгляд направлен вперед, но в нем нет живости: она словно робот, выполняющий механические движения без чувств. За все время нашего общения она не удостоила меня, а, возможно, кого-либо еще взглядом, наполненным счастьем, тоской или злостью. На первый взгляд, кажется, что в ее глазах отражается спокойствие, но оно свойственно людям, умеющим переживать и выражать какие-либо эмоции, ибо спокойствие – это то же чувство, как и многое другое, вроде того же счастья, тоски и злости. Однако ни того, ни другого я не наблюдаю, поэтому прихожу к выводу, что это, скорее всего, пустота. Как если бы человек оказался перед одиноким распаханным полем, окруженным лесом, будто кто-то совсем недавно хотел здесь что-то посадить, но по какой-то причине вынужден был уйти, - и вот, остались несколько акров взбаламученной земли, гордых елей, которым не нужна эта почва, и серое небо.

Однако нет...Я соврала, иногда мне видится, что за деревьями, далеко-далеко, собираются грозовые тучи.

-Ну, и как тебе город?

Не сразу сориентировавшись, кому был адресован вопрос, я с заминкой отвечаю:

-Неплохо, но я была в городах и получше, если честно.

-Я представляю. Все-таки этот город-дыра. Мне кажется, если в мире начнется мировая война, она до нас либо не дойдет, либо мы поймем, что нужно эвакуироваться, когда уже придет вражеская армия и сообщит нам, что мы оккупированы.

Тихо фыркнув, я смотрю на Наю, которая сидит у дерева в тени от солнца:

-Ты преувеличиваешь. Но с интернетом у вас правда беда.

-Не только с ним... – Вмиг она застыла, будто что-то внутри нее зашевелилось, словно она сама не ожидала этого. И тут вспыхивает на долю секунды взгляд, который тянет за собой далекие грозовые тучи. – Скажи, где ты была? Где жила?

-Э...много где. – Момент гармонии и света ушел, снова тревожное чувство поселяется внутри и давит на шею и плечи.

-Можешь рассказать?

-Когда мне было пять я жила с мамой в Сент-Луисе, через пять лет мы уже жили в Лис-Саммите, но там надолго не задержались. В двенадцать лет я переехала в Колумбию, отучилась в той школе всего два года, а в четырнадцать уже спала на узкой кровати в однокомнатной квартире в Канзас-Сити. Из всех названных – это самый большой город, и он был дороже остальных. С работой там у матери вообще не клеилось, поэтому мы уехали, и вот в семнадцать лет я сижу здесь, в Ринконе, и рассказываю эту короткую историю тебе.

-А можно подробнее?

Моя жизнь не была секретом: там не было мистических или фантастических сюжетов, опасных тайн или простой интрижки. Жизнь, которой я жила, жили многие, поэтому стесняться было нечего. Рассказ был долгим, но изложен в общих чертах.

Огромная арка «Западные врата» в Сент-Луисе, на Северной четвертой улице, которая на фотографиях выглядит величественно и масштабно, в реальной жизни разочаровывает. Мне было пять, и мама держала мою голову, заставляя смотреть вверх и восхищаться согнутым куском металла. Но даже тогда эта достопримечательность не произвела впечатления: для ребенка она была скучной. Меня ничего не веселило: там всегда было жарко и пахло хот-догами, потому что мама работала в местной забегаловке, а я часто была рядом, ведь не оставить маленького ребенка одного. Но этот промежуток детства, когда родители переживают за жизнь ребенка, для меня закончился в десять лет, в Лис-Саммите. Город был не очень большим, и мать решила, что ничего со мной опасного произойти не может, но это опасное подстерегало меня за дверьми школы. Всегда. Меня не буллили, не издевались, но странно косились; иногда могли посмеяться, толкнуть (это было редко), в совместных работах со мной не любили сидеть. Причин толковых дети назвать не могли, я просто не нравилась. Не нравилась - и все тут. Спасением для меня были стены библиотеки и библиотекарша по имени Мария, которая любила глядеть на меня из-под очков, в глазах ее тогда горело озорство и снисходительность, ведь я читала перед ее столом книги про мифологию майя, ацтеков и многих других. И ведь, я действительно верила в придуманных людьми божеств. В то время меня называли «селедкой» из-за слишком костлявого телосложения, но здесь сыграли роль не гены, а недостаток пищи в доме, частое одиночество и запущенный алкоголизм матери. Так как город был небольшим, соседи и учителя все видели, волновались и как-то раз пригрозили моей матери полицией и опекой. Немалую роль в этом деле сыграла и Мария. Тогда-то мать мигом оставила своих собутыльников, и мы уехали в очередное «путешествие» по городам штата Миссури.

Помню, когда мы ехали в машине, за стеклом пробивались лучи солнца сквозь темные, пасмурные облака, что покоились на небе с момента нашего отъезда. Как и многие дети, я обладала мистическим мышлением, а вкупе с литературой, которую любила читать, не могла не связать природное явление с моей жизнью, не наделить обычный солнечный свет и обычные серые облака символическим значением. Все будет иначе, ведь свет появился! Помню, как обрадовалась: была уверена, что это было для меня! Однако спустя несколько часов мы заехали в хороший на вид дом к какому-то мужчине; он обнял мою маму, а она сказала: «Наконец-то я приехала, так долго ждала этого дня!» Ревекка – моя мать - уехала не потому, что хотела для меня новой жизни, она хотела ее для себя, и только. И солнечные лучи, которые разрезали облака, делали это не для меня.

Колумбия в штате Миссури не выделялась чем-то необыкновенным среди других городов США, но ее теплые и малиновые закаты, словно кто-то по мокрой бумаге провел кисточкой яркой густой гуаши, поражали своим великолепием и ощущением отдаленности от человеческого существования. Будто бы люди не должны были видеть эту красоту. Мне было хорошо - до периода школы, где дети были по-зверски жестоки: фотошопили фото девочек, прикрепляя их головы к телам женщин из порно или вовлеченных в проституцию, а потом рассылали по всем чатам, дабы посмеяться с несмешной шутки; где школьники, обнаружив грязного и нищего человека или ту же проститутку, заставляли на видео делать омерзительные вещи под предлогом, что дадут денег; где старшие подростки принуждали младших делать вещи сексуального характера и снова снимали это на видео. Мне было очень страшно, я боялась, что эта волна насилия зацепит меня, и я старалась быть незаметней еще больше. Тогда у меня появилась первая паническая атака, и неправильность происходящего становилась более ощутима, становилась параноидальной. Моя ненависть к телефону, будто это он зомбировал подростков, возрастала; я была рада, что у меня старенький андроид, что у меня нет социальных сетей, а те, что были, пришлось удалить. Я хотела уехать - не знаю куда, - но знала, что теплые закаты больше не успокоят, они навевают тоску почему-то уходящему от меня. И мне нужно вернуться. И снова пристанищем стали мифы, легенды, да фольклор, о котором рассказывалось в научных подкастах, писалось в художественных или тех же научных текстах, говорилось в познавательных передачах.

Мать и ее друг расстались, в спешке мы уехали в Канзас-Сити, но денег на адекватную жизнь не хватало. Маме не везло с работой всегда, но в последние годы с этим стало очень худо. Приходилось работать в забегаловках напротив парковочных зон - платили мало, поэтому мама снимала жилье в хостеле, одноместный номер, где мы и жили. Дешевле было бы снимать квартиру, только вот никто не хотел сдавать квартиру или комнату зависимой от алкоголя женщине, поэтому она довольно-таки неплохо вписывалась в грязную комнату в хостеле и в тухлую кафешку, где останавливались малоприятные мужчины.

-Сейчас мы здесь, ведь мать не устроила жизнь в Канзас-Сити, хотя...ей не нравилось нигде. Она всегда говорила: «Нам нигде нет места». Но здесь есть дом, который ей достался по наследству, поэтому мы приехали сюда.

-Но она не хотела?

-Нет.

-А почему?

-Подробностей не знаю: не самые приятные отношения с родителями.

-Страшно вернуться туда, откуда бежишь... Мне кажется, что нет такого понятия, как «место человека»: оно априори не может быть за кем-то закреплено - ни юридически, никак. Земля большая, места на ней много. Поэтому не слушай свою маму, мы сами решаем, где нам быть. А даже если не получается с первого раза, это не значит, что нам нужно все бросить, можно пытаться, пока не получится. В крайнем случае, постараться превратить в дом то место, в котором живешь, хоть на время: отделать комнату, например, даже небольшой уголок.

Простая истина принесла мне душевное удовольствие, легкость.

-Да, я с тобой согласна. – вспомнив недавнего знакомого, я хмыкнула. – Но если бы ты встретилась с моим соседом, то удивилась тому, насколько сильно он верит, что судьба существует и все предрешено. И выбора у нас нет.

-Кто это?

-Самуэль Осперт.

-Что-то знакомое. Я точно помню Оспертов, даже видела, наверное, одного из них...

Дабы еще больше не омрачать настроение, махнув рукой, я сказала:

-Хватит о нем. Расскажи что-нибудь о себе, хотелось бы узнать больше.

Вырывается безрадостный смех. Темные глаза встречаются с моими:

-Хочу окончить школу и уехать отсюда: пробовать, ошибаться и ловить удачу, - Ная вбирает больше воздуха и низкий голос становится мягче, ласковее, тише. - Все как у обычных людей. Хочу все как у обычных людей.

Это было самое заурядное желание, которое приходилось мне слышать. Обыкновенно люди предаются возвышенным полетам: стать знаменитым музыкантом, обзавестись прекрасной семьей и иметь отличную карьеру, путешествовать по миру. Хотя сейчас люди больше думают об уединенном месте на острове, где есть собака, кошка, может, лошади, удаленный заработок, двухэтажный дом и океан. А что просит Ная? То, что и так есть у каждого человека? Но эти слова прозвучали голосом, которым люди рассуждают о вселенной, ее мечта равносильна желанию полететь в космос.

-Я постараюсь сделать все от меня зависящее. Мои родители очень строгие, назвать наши отношения близкими достаточно сложно, скорее спектакль для зрителей.

Было ясно, что она не готова делиться историей своей жизни - это печалило. Учитывая, что я раскрылась ей, укол недостойности или еще не признанного доверия стал более болезненным, однако следом вызвал понимание: люди разные. Несмотря на то что мы общаемся каждый день в школе, разговоры наши только с сегодняшнего дня зашли дальше кафетерия, преподавателей и учебных предметов.

-Ситуация знакомая...

-Эва. Я не думаю, что ей стоило обратно сюда приезжать, - вдруг озвучивает она.

-А куда нам тогда было деваться?

-Да неужели не было на всем белом свете других мест? Серьезно? – ее глубокие карие глаза упираются в мои. Это взгляд взрослого и осознанного человека, у которого уже есть опыт, большой и плохой опыт.

Озноб прошелся от макушки головы до самых пяток и сразу исчез.

-Не мне было решать. - Осмотрев школьный двор и школьников, что спокойно занимались учебой или тихо общались между собой, я вспомнила вещь, которая очень давно интересовала: - Ная. Не раз замечала, что в городе все носят украшения из минералов. Это...?

-Это местная особенность. У каждого города или деревни есть свои маленькие традиции, непонятные для других жителей вещи. Наша местность богата природными ресурсами: агат, малахит, гранат, миннесотский томсонит и тому подобное. Поэтому многие минералы, драгоценные камни крутятся, так сказать, на внутреннем рынке города и покупаются его же жителями. Некоторые драгоценные камни выставляются в виде экспонатов на различных выставках, но этим уже занимается мэр и его свита.

-Ты имеешь в виду муниципалитет? Если на внутреннем рынке представлены драгоценные камни, то, наверное, какие-нибудь индивидуальные предприниматели могут их также продавать в других городах, штатах?..

-Нет, эти занимается только муниципальная власть, у нас редко кто выезжает за пределы города, а индивидуальных предпринимателей как таковых нет, тем более для этого нужно получить разрешение, а это сложно.

Мне это показалось странным. Тишина стала третьей собеседницей в нашей компании. Каждая думала о своем и не хотела прерывать свои думы разговорами. Казалось, что смолк весь мир: ведь учеников и учениц правда стало меньше, а те, что сидели на траве под листвой деревьев, были слишком тихими, как если бы находились в здании библиотеки. И ветер не желал нарушать всеобщее молчание; не пели птицы, не шумела природа. Все улеглось. Умиротворение поселилось в душе...

Впрочем, чувство это оказалось недолгим: узел завязывался в районе желудка, и становился все тяжелее и тяжелее, разбухал и разбухал. Что-то не так, что не так, что-то грядет, что-то идет! Мои пальцы взялись за вспотевшую шею, нужно начать разговор, нужно подумать о чем-то. Но не успел непонятный страх развиться, как твердый и размеренный шаг послышался совсем рядом, а за ним - не менее твердый и властный голос:

-Ная. Наконец-то я тебя нашла! Это срочно, мне нужно с тобой поговорить.

Девушка умолкла, увидев меня за деревом, и смотрела так, словно я нарушила все планы, которые она строила десять лет. Обладательницей голоса была белоснежная особа, именно особа: глаза, которые излучали силу и непоколебимость; жесткий рот, который точно не будет мямлить и нести чепуху; прямая осанка, гордо вздернутый подбородок. Позиция ее тела напоминала солдата в строЮ. Она была худенькой и на вид очень хрупкой, но внутренне определенно ничего легкобьющегося в ней не было - это ощущалось на интуитивном уровне. Белая кожа, серо-голубые глаза, длинные волосы цвета луны, тонкие запястья. И мощный голос, отдающий приказы.

-Привет. Меня зовут...

-Эванджелина Баттер, я знаю. Луна Аарос, приятно познакомиться. - Мы пожали руки, от нее исходил приторный аромат духов, ее ладонь была очень холодной. - Ная?

Я не ошибалась на ее счет: все четко и по делу. Ко мне она быстро потеряла интерес, сосредоточившись на моей приятельнице. Ная, по всей видимости, знавшая ее, не растерялась, и спокойно произнесла:

-Сейчас не могу Луна, позже.

-Когда?-окинув меня нейтральным взглядом, спросила особа.

-Сегодня в семь. Пойдет?

-Да. - И она ушла.

-С ней нужно обращаться в той же манере, она уважает силу и характер,- с натянутой улыбкой обратилась ко мне Ная.

-Я поняла. Она такая холодная...

-Раньше не была такой, к сожалению, в ее жизни случились страшные события. Но это не моя история, не мне ее рассказывать. На самом деле она обычная, не бойся ее.

-Спасибо за информацию, - мой взгляд был прикован к месту, где неожиданно появилась Луна, и так же быстро исчезла, словно ее никогда здесь не существовало, словно это было просто наваждение.

***

Порой кажется, что город в градостроительном плане является воплощением хаоса: улицы похоже на лабиринты, что пытаются сбить с пути плутающего гостя; дома не стоят одним рядом, а разбросаны на неопределенном расстоянии друг от друга, только одинаковый стиль – темно-красный кирпич, апсиды, черные крыши – позволяет объединить эти элементы в совокупность. Туман незаметно подобрался к местности, обволакивая светло-серыми влажными щупальцами деревья и здания; там, где образуется пустота, обычно между большими пространствами домов, - туман гуще. Опустив глаза, я понимаю, что еле-еле вижу зеленые кроссовки, все скрытой белесой дымкой. Удивительно, что его тянет сюда? Ведь никаких водоёмов поблизости я не наблюдала.

На каждом углу улицы растет по три деревца с тонкими стволами и полупустой, ибо весна только-только взяла вожжи, шевелюрой в виде мелких листьев цвета мяты. Какое-то из них всегда выше, а какое-то – ниже. Среди пустующей местности и плотного тумана три растения выглядят одинокими и таинственными, словно три сестры жмутся друг другу, дабы спастись и сохранить страшную тайну. По дороге домой обнаруживаю несколько табличек, что когда-то были прикреплены к толстым стволам елей и букам, даже если на них когда-то были надписи, выяснить будет сложно, ведь поверхность исцарапана.

Улица пуста, как будто я нахожусь в мире постапокалипсиса и являюсь единственной выжившей.

Птицы не летают, сверчки не поют. Везде замогильная тишина.

Чем дальше отходишь от центра и подходишь к периферии, тем строения становятся более ветхими, кора на деревьях облезает, и красочность, насколько сейчас она возможна, окончательно покидает растительность, оставляя неприглядные оттенки. Но, как ни странно, именно в этой зоне можно услышать далекое щебетанье пересмешника, будто выходишь из звуконепроницаемого купола.

Я поднимаю голову и вижу ярко-красную полоску на небе, она уходит за макушки деревьев, выше уровня горизонта. Ноги, как по команде, останавливаются, и взгляд невозможно оторвать от отголоска заката. Ностальгическое чувство посещает меня и тут же оставляет: все произошло в мгновение. Я помню весенние вечера прошлых лет: помню легкость, когда в наушниках играл меланхоличный рок – «Desert Rose», и чувство надежды, веры в себя, в свое будущее; помню тоску и чувство потери после прочтения последней строки в книге, когда я сидела безлюдном парке; помню жуткую злость, когда в порывах ссоры выбегала из дома и мазала взглядом нежный закат, но тогда он оказался издевкой... Я все это помню. Но серые тучи, что застряли в этом городе, как будто пытаются обесцветить мои воспоминания, заставить забыть их. Но я помню.

И я помню, куда возвращаюсь. Домой. Домой, где в раковине выстроена гора грязной посуды, где нежно-голубая ваза, которая стояла на столе и никому не мешала, теперь разбита, а вот стол остался нетронутым. Пахнет затхлостью и перегаром.

-Мам?

Не слышно ни шагов, ни похрапывания. Ничего.

На кухонном столе лежит фотография: уголки ее потрепаны, левая сторона испачкана то ли кофеем, то ли чаем, но это не мешает увидеть запечатлённые на нем лица. Волнение и любопытство забились в груди, и наушник с песней Bon Jovi летит на стол, и в этом тихом месте «You Give Love A Bad Name» даже из микро-устройства играет громко. На фото изображены три человека: в достаточно зрелом возрасте женщина, похожий на деда мужчина и маленькая рыжеволосая девочка. Лицо у женщины острое и треугольное, нижняя губа выдвинута вперед, точно она обижена, маленькие глазки посажены глубоко под угольными ниточками-бровями, ее волосы пушатся во все стороны, из-за чего она похоже на афроамериканца из пятидесятых... или на брокколи. Рядом сидит мужчина с густой черной бородой, у него большие, ничего не выражающие глаза, мужчина словно в первый раз видит камеру и пугается ее - такая у него причудливая физиономия. Вся его наружность испещрена, изломана глубокими носогубными, межбровными и лобными морщинами и, кажется, изуродовано шрамами. А вот личико девочки открытое, оно наполнено воодушевлением. С первой же секунды я догадалась, кто изображен на фото. Моя мама, бабушка и дедушка. Последних я никогда не видела в жизни, однако, вглядываясь в лица родственников, я не могу отделаться от ощущения, что рада увидеть их только на фото, а не в жизни. Они бы пугали меня, я бы не хотела к ним ездить на время школьных каникул. Это настолько явное и точное чувство, что сама пугаюсь. Я уверена, что, смотря на их мины – одно жестокое, а другое – отсутствующее, - испытывала бы только страх, ибо на фото они выглядят странными, жуткими...Размытый силуэт из ниоткуда появляется рядом, руки вздрагивают и фото падает, а я кричу. Сбоку стоит женщина, ее волосы взъерошены наверху. Она костлявая. Мозг работает плохо, но, когда силуэт выходит на свет, я понимаю, что это моя мать, но с ней что-то не так. Челюсть оттянута к шее, открывая неровный ряд нижних зубов, голова запрокинута вверх, но глаза вытаращены и смотрят вниз на меня.

«Инсульт! У нее инсульт, нужно позвонить в скорую!»

-Не кричи, а то они услышат.