Вернуться на точку исхода

Далекое пение птиц долетает до моего окна, однако утреннюю депрессию развеять им не удается. Первая неделя марта уже позади, впереди маячат еще три, но они так быстро приближаются, будто времена года выдали каждому месяцу по индивидуальному высокоскоростному поезду. Слишком быстро пролетает минута, час, день, неделя...Будто моя жизнь для кого-то сверху – это тупой и скучный сериал по телевизору, и он уже хочет увидеть финал этой истории. От подобных мыслей руки сами тянутся к груди. Тяжело дышать.

И это странный телесериал: в нем для главной героини непривычен однотипный внешний вид людей: школьников и преподавателей, зевак на улице; и под «однотипным внешним видом» подразумевается мода на длинные волосы. Единицы мелькали в школьных коридорах с короткой стрижкой - каре по плечи, не меньше. Выглядят так и юноши, и девушки, и женщины, и мужчины. По всей видимости, здесь культивируется местная мода: жители живут по своим канонам вдалеке от другого мира с его социальными сетями, культурой, трендами, СМИ и известными личностями, диктующими «правильный» внешний образ. Смущает и нестандартное поведение учеников и учениц, а именно отсутствие распределения власти и социальных ролей в таком социальном институте как «школа»: нет здесь «той самой стервы», которая вечно строит козни против главной героини; нет той самой в «белом пальто», у которой все очень просто в жизни, нет ни проблем ни у нее, ни у ее подруг, и нужно только захотеть; нет «того самого квотербека», по совместительству самого «горячего» парня в школе, который несомненно влюбиться сначала в «злюку», а потом в «не такую как все». На первый взгляд все оказались более разумными, по крайней мере, главной героине не приходилось слышать ни от кого слов: «О, это крутая компания, они опасные и высокомерные, держись от них подальше, если не хочешь проблем, а вот это - изгои, а эти – ни туда ни сюда». Нет, это другой сериал. Пока у нее не слишком много знакомств: большую часть времени она общается с героиней по имени Ная, но даже здесь есть свои плюсы: как для интровертки отсутствие большого интереса со стороны школьников к ее личности не приносит чувства изолированности, отнюдь, она ощущает себя рыбой в воде. В школьных коридорах могут бросить безразличный взгляд, удостоить кивком головы, когда она проходит мимо, слегка улыбнуться, но на этом все контакты ограничиваются. И она по-настоящему счастлива.

Поворачиваюсь в сторону окна - повеяло холодом. Там соседский дом, но в окне никого; днем в нем нет ничего, кроме мрака. Пушистые темно-серого оттенка облака стоят на месте. Резкий звук захлопнувшейся двери из-за сквозняка заставляет дернуться и поджать ноги ближе к груди. Мать опять не закрыла окно в своей комнате. Она стала рассеяннее, чем обычно, она стала реже попадаться мне на глаза в доме, постоянно находится на работе. Когда она приходит с дневных смен, то сразу уходит обратно якобы провести вечер в хорошей компании, возвращается она только под утро. Действительно ли там хорошие люди, что она засиживается с ними чуть ли не всю неделю, или добротный алкоголь? Мне хочется надеяться на первое, но, боюсь, без второго там не обошлось. Волна ярости затапливает нутро, медленно поднимаясь жаром от кончиков пальцев ног до покрасневших щек. Следом, словно прилив у моря, омывает обида, остужая ярость и вызывая тяжесть в груди. За ней появляется разочарование, а исход – камень, что застревает в грудной клетке, преграждая дыхательную и пищеварительные пути: ни вдохнуть, ни сглотнуть. Просто тяжело, хотя уверена, если достать этот камень и бросить об землю, он разобьется достаточно легко, ведь даже он полый.

Алкоголь и недавно появившееся знакомые снова оказались важнее меня, и я понимаю, что это не впервые, и я понимаю, что это эгоистично, ведь сама мало уделяю ей внимания. Однако в случае выбора между вечеринкой и матерью, с которой мы можем просто посидеть, я определенно выберу последнее. Усмехаюсь про себя, ибо понимаю, на чем основан мой выбор...Так, может, для матери я кажусь той самой вечеринкой, которая пугает меня? Только «вечеринкой» я остаюсь уже на протяжении многих лет.

Мы избегаем друг друга, мы боимся друг друга. Особенно она.Это загадочное чувство давно со мной, мне кажется, она действительно страшится меня, будто я сделала в детстве что-то очень ужасное, мерзкое, и ей боязно вспоминать об этом, признаваться себе, поэтому она делает вид, словно ничего не было.

Вот же бред.

Нам ведь необязательно болтать, можно просто сидеть в обществе друг друга и наслаждаться тишиной, когда каждый занят своим делом, или посмотреть вместе фильм, обсуждая неловкое действие или тупой разговор героя; в конечном итоге - совместная кулинария...Это же на крайний случай, ни моя мать, ни я не любим готовить, это у нас семейное.

Прислушиваюсь. Тишина. Обычно в этом доме всегда разносятся звуки по коридорам, стараясь забраться в комнаты и навести панику, но сейчас - безмолвие. Оглядываю комнату: все подернуто голубоватой дымкой, меня будто бы уносит на несколько лет назад в комнату, в которой я не могла находиться, ведь еще не родилась, но здесь жила мать; будто бы я смотрю ее глазами, будто бы сейчас середина восьмидесятых. Комната покрыта бледно-васильковым флёром, навивающим ностальгию. Не мою, чужую.

Точно с ума сошла.

Закрываю глаза и возвращаюсь к своим ощущениям. Как можно не чувствовать ничего, и одновременно неподъемную тяжесть в груди, которая придавливает к кровати, не позволяя встать? И почему стоит мне взглянуть в соседское окно, как тут же меня охватывает неописуемое чувство – глухая тревога, смешанная с отрешенностью. Разве возможно такое? Словно я наблюдаю за всем со стороны и испытываю дикое волнение за человечков, копошащихся в своей бетонной песочнице, но потом быстро забываю про них: ведь это они под стеклянным колпаком на моем подоконнике стоят, а не я перед ними. Я ухожу и забываю про них; мои прежние чувства остаются рядом с ними, они кружат над куполом, но я уже охвачена другими эмоциями. Мне нет дела. Странно. Порой я чувствую апатию и желание. Страх и извращенное удовлетворение. Они то входят в симбиоз, образуя ядерный взрыв, который истощает, то пытаются единолично владеть моим мозгом и телом, но итог тот же – полное истощение. Я не могу разобраться в своих чувствах, и, честно говоря, это до жути пугает. Почему мой мозг работает так? Можно ли это исправить...?

Почему окно напротив загорается только ночью? Соседи ведут ночной образ жизни? Нет денег на электричество? Почему днем он кажется пустующим? Почему, когда загорается свет, не видно ни одного человеческого силуэта? А может это перебои с электричеством?

Бред, один только бред.

Страх – это сигнализация, чтобы предупредить об опасности. Казалось бы, и что в этом такого? Это известный факт, но наш первобытный мозг хочет сохранить нам жизнь, соответственно, он раздумывает над тем сбежать или решить проблему. Однако дилемма: бояться и решать проблему, которую ты ясно видишь перед собой, она проста для тебя как «2+2=4», не то же самое, когда ты стоишь перед дверьми соседского дома, который тебя настораживает, ты не знаешь, что там или кто там может быть. Ведь издревле наш мозг боялся неизвестного, старался усмирить пыл неандертальца, ибо его жажда знаний могла быть фатальной, поэтому незачем идти туда, где ты никогда не был и не знаешь, что тебя ждет, можно пойти протоптанной дорожкой. Но меня тянет неизведанное. Меня манит мысль, что там могут быть психически больные люди, и пугает одновременно. Но дверь соседского дома вырисовывается перед моими глазами, я уже вижу себя перед ней, точно видение...

Вспоминаю про голубизну в комнате, про мать, но ее образ расплывается словно рябь на воде. Лучше наведаться к соседям вместе - так безопасней. Но ее нет в доме, и в моих мыслях уже тоже.

«Дом тихий, там никого, он не выглядит уютным, как и твой. На кирпичах сырость, они становятся темнее, как кровь, а в окнах – чернота. Он мертвый, но свет включается ночью. Удивительно, да?»

***

Торт в левой руке потяжелел на 22 фунта[1], правая рука трясется, я собираюсь с духом, чтобы постучать в дверь.

«Ладно», - говорит внутренний голос – «Мы постучим семь раз. Только семь. Это счастливая цифра И тогда они откроют».

«Стоп», - прерываю я сама себя. – «А я точно хочу, чтобы они открыли?».

«Тогда стучим пять».

«Пять – много! Не хочу пять».

«Тогда четыре».

«Некрасивая цифра. Стучим три, и мне станет легче».

«Решено. Три».

Вдох. Первый стук. Тишина.

Стучу второй раз. Снова тишина.

Дверь третий раз содрогается от более настойчивых стуков. Может, они не слышат?

Тишина.

С чувством выполненного долга и облегчения разворачиваюсь, чтобы идти домой, как тихий скрип заставляет меня замереть. Смотрю через плечо, дверь открыта. Человека нет. Отличное начало для триллера, что по поводу самоисполняющихся пророчеств?

-Там кто-то есть?- я кричу в открытое темное пространство. – Если там никого нет, то я входить не буду. Нехорошо лазить по чужим домам.

Ранние видения о встрече с сумасшедшими уже не прельщают, разумная половина мозга забила настоящую тревогу и, подобно киноленте, показывает картины юных женщин, которые попадались в ловушки к маньякам, тех, кто просто шел домой, но стал жертвой случайно, что с ними было: жестокие изнасилования, отрезание частей тела, психическое насилие...Нет, я не должна быть здесь. Если бы каждый неандерталец засовывал голову в любую темную, манившую его расщелину, то мы бы не дожили до своих дней. Я поступила глупо.

Тут дверь раскрывается еще шире, представляя мне юношу, который все это время прятался за ней. Теперь, опершись на деревянное изделие локтем, он смотрит на меня с удивлением.

-Привет, - прозвучал мой неуверенный голос.

-Привет.

-Извини, я думала, тут никто не живет. Ну, то есть живет, но, видимо, только ночью. Днем я не видела этот дом в оживленном состоянии.

-Я здесь живу один, а днем в основном сплю, у меня ночной образ жизни.

-А где твои родители? – Он не выглядел старше меня.

Дверь раскрылась еще шире. Холодок пробежал между лопаток.

- Родители - археологи, поэтому часто уезжают в командировки, - на юношеской физиономии расцветает улыбка, тем не менее его лицо я вижу плохо, ибо часть тела и лица поглощены темнотой комнаты. -Извини, домой не могу пригласить: я только проснулся, и у меня не убрано.

-Я и не просилась, все в порядке. Меня зовут Эванджелина Баттер. Мы соседи, - большим пальцем указываю на дом справа.

-Самуэль Осперт. Переехали недавно? Я видел пару раз тебя в окне, - поняв, как это странно прозвучало, он поднял руки вверх и со смехом объяснил: – Не подглядывал. Пару раз просто видел. В нем уже давно никто не живет.

-Раньше там жили мои бабушка с дедушкой, сейчас я и мать.

-Да, точно...я с ними был не очень близко знаком, но мои родители их хорошо знали. Соболезную тебе, - голос стал на полтона ниже и, казалось, он действительно сожалеет, вот только меня их смерть не трогала. – Я понимаю, каково это, когда кто-то лишается жизни.

-Я их не знала, поэтому можешь не переживать, - неуместная усмешка сорвалась с губ, однако быстро потухла, когда я поняла, насколько неоднозначно и зловеще прозвучала последняя часть фразы.

Он замолчал и отступил на шаг вглубь комнаты, теперь я видела его физиономию еще хуже.

-Это мне? – быстро переключился на другую тему новый знакомый, указав на пирог в моих руках. Удивительно, я, если только-только проснусь, и двух слов не всегда связать смогу.

-А, - очнулась от своих раздумий, - да, подумала, неприлично приходить с пустыми руками.

-Неприлично отказываться, поэтому я возьму, спасибо.

Передав купленный в магазине торт, мы снова замолчали. Складывалось ощущение, будто парень чего-то ждет от меня, но я не понимала, что именно. И это «что-то» заставляло мои нервы напрягаться. Засунув руки в карманы, я решила попрощаться:

-Было приятно познакомиться, Самуэль. Наверное, мне стоит идти домой. Мама скоро вернется.

-Без проблем. Мне тоже было приятно познакомиться, до встречи!

Большая деревянная дверь с тяжелым скрипом, точно ее не открывали уже много лет, захлопнулась перед носом.

***

Голос вокалиста, исполнявшего песню «», негромко звучал в комнате, пока я, удобно усевшись на кровати, рассматривала старые фотографии. Их всего лишь пять: две были сделаны недавно; только на одной из них я с матерью, она улыбалась в камеру, но из-за того, что стояла в тени дерева, ее фигура и лицо замылились, а я, зарывшись рукой в волосы, которые на солнечном свету горели цветом песка на закате, приняла непринужденную позу. На фотографиях заметно, как лицо не особо менялось с течением времени: всё те же тонкие брови в виде прямой линии налегают над не примечательной формой глаз болотного оттенка; большее количество коричневых веснушек уютно разместились по всей области щек и носа, остальные – на лбу и подбородке – с возрастом выцвели, но если хорошо присмотреться, то можно заметить крапинки на полутон темнее цвета кожи; губы: ни узкие, ни большие, обычные. Дотрагиваюсь до верхней губы- она чуть меньше нижней, сверху чувствуется невидимый пушок. Легкая припухлость щек не ушла, но она не особо скрывает острые углы челюсти, которые по словам матери, достались от отца. Любого, кто взглянет на меня, вряд ли посетит мысль: «Какая же красивая девушка! Наградила-то природа, наградила...». Про таких людей не скажешь, мол, какие они утонченные, блистательные, или в противовес – страшные, уродливые, неприятные. Я где-то «посередине» и рада тому, что имею: меня вполне устраивает желание не выделяться из общей массы.

Гляжу на фотографию, где я сидела в кафе: волосы заправлены за уши, на фотобумаге я улыбалась, но сейчас морщусь. Какого человека не возьми, он все равно расскажет о своих недовольствах во внешности, и, как бы печально это не звучало, это нормально. В этой системе, как среднестатистическая девушка, я не исключение: есть то, что мне не очень нравится в моей наружности. Мои уши - это не то чтобы очень большая проблема, но их размер и лопоухость меня смущают. Мне правда бывает нелегко позволить людям смотреть на них, когда волосы собраны в хвост, поэтому чаще всего рыжие пряди обрамляют лицо. Однако совру, если не скажу, что есть что-то, чем я могу гордиться. Природа определенно вложила усилия в мое тело; оно не подойдет под определение конвенциальной красоты и не понравится мастерам спорта, но, смотря украдкой на него в зеркале, когда я стою в нижнем белье с одеждой в руках, когда выхожу из душа и убираю обматывающее полотенце, то не могу не восхититься им! Я не худая, я полная и мягкая. У меня мясистые бедра, высокий процент жира в груди, складки в области талии и жирок на животе. Это сильное, дородное тело – моё, в нем ощущается живость.

Откладываю фотографии подальше и пою про себя слова песни:

«I look inside myself (Я заглядываю внутрь себя). And see my heart is black (И видишь, мое сердце почернело). I see my red door (Я вижу свою красную дверь). I must have it painted black (Я должен покрасить ее в черный цвет)6.

Моя дверь тоже красная. Может, покрасить в черный?

У того парня волосы были темные, возможно, черные. И тонул он во тьме своего черного дома.

У него были черные джинсы. И, кажется, футболка.

И глаза.

Да...много-много черноты.

Сердце заходит ходуном. Нехорошие мысли атакуют мой мозг. Грудную клетку будто обвязали веревкой и жмут, жмут, жмут, жмут...

Я встаю, тяжело дышу, открываю окно и высовываюсь наружу, держась потными ладонями за подоконник. Казалось, свежий ветерок должен охладить разум, но получилось ровно наоборот. Серое вещество, заключенное в черепной коробке, решило поиздеваться и отматывает назад несколько часов моей жизни, словно кинопленка, останавливаясь на моменте встречи с Самуэлем. Все-таки странно это было. Увидев его, я почувствовала неизвестную энергию: она не была хорошей или плохой; я будто бы посреди зимней ночи, только проснувшись, на ощупь в темноте открываю холодильник, из которого в лицо бьет порыв ледяного воздуха. Самуэль сказал, что ведет ночной образ жизни, поэтому светом дом озаряется, когда по традиции должен потухать, но почему из всего огромного дома желтый свет только в одной комнате, напротив моего окна? А что, если это все-таки не его дом, а сам он – грабитель или маньяк?

Замираю. Закрываю окно, зашториваю его. Смотрю на двойника в зеркале. И меня озаряет: в этом есть толика логики.

Ноги без моего ведома начинают шагать по комнате от одной стене к другой. Он сразу не показался, когда дверь открылась. Словно прятался. Если он подумал, что это приехала полиция? Полностью его лицо увидеть не удалось: большая половина силуэта сливалась с темнотой в глубине дома. А что, если...? А что, если ту часть, которую я не видела была спрятана во мраке не случайно? Может, в левой руке он держал топор или нож, а, увидев, что к нему постучалась обычная соседка, постарался убрать оружие подальше от моих глаз? Может, он ждал и не полицейских, а вообще кого-то другого, опасного?

Пальцы оттягивают волосы на голове, а по плечам и спине бегут мурашки. Стопы ног четче ощущают холодный и липкий пол. Господи Иисусе! Он мог действительно оказаться маньяком. Но он представился...Но кто знает, настоящее ли это имя? А если я видела, хоть и смутно, часть его лица, если я знаю, что в доме кто-то есть, не логично ли такую девчонку прикончить?

«Родители-археологи, поэтому часто уезжают в командировки», - проносится в голове речь парня. Ну конечно же они «археологи», кем им еще быть! В доме явно давно никто не живет. Нервный смех раздается в голове. Я не хотела быть «той тупой героиней» из фильма ужасов, но в итоге ей стала, а все из-за нездорового интереса к дому.

Внутренний мороз ползет по моему телу: холодеют икры, бедра, живот, позвоночник, руки, плечи и шея. По коже головы бежит нервная щекотка. Подбегаю к кровати и резким движением сдираю плед и накидываю себе на плечи, чтобы согреться, но единственное, что ощущаю, - это наэлектризовавшиеся волосы. Дикая паника подкатывает все ближе, мороз по телу – это только первый этап. Второй – уже появился. Комок в районе яремной ямки становится все больше и мчится наверх - к горлу, к голове, к мыслям. Он доберется, я знаю, но его можно остановить. Мне нужна безопасность. Присутствие матери в доме было бы как нельзя кстати. Я бы уткнулась лицом в ее волосы между шеей и плечом, они бы пахли лавандой и чем-то терпким. Она бы что-то причитала, говорила: «Ты, как обычно, накрутила себя, ничего страшного нет», «Ты слишком заморачиваешься, успокойся». Ее руки, как один раз в детстве, сжали бы мои ступни. Мне хочется отмотать несколько лет назад и оказаться тем маленьким ребенком, который залезает на взрослого и кладет ноги рядом. Тогда, много лет назад, ее пальцы гладили мои стопы, она спрашивала: «Почему у тебя вечно холодные ноги?»

Но в доме я одна. В голове уже шумит, подмышки мокрые будто я бежала марафон без остановки, меня бросает в дрожь. Я не в безопасности.

«Нужен нож!» - озаряет мою голову мысль.

Не обращая внимания на воющий ветер, что бьется в закрытое окно моей комнаты, бегу на кухню за самым большим ножом, который у нас есть. Издающая неприятные звуки лестница будто предупреждает меня о том, чего я не знаю. Она протяжно кричит: «Скри-и-п—скри-и-ип-скри-ип». На первом этаже царит темнота, и через окна на пол падает электрический свет от фонарей на улице, принимая форму двух прямоугольников. Совсем рядом, как две вырытые могилы. Включаю свет на кухне и ищу в столовом ящике необходимое оружие, но нахожу только тупой нож для резки овощей и столовый.

Стук в дверь. Я вскрикиваю. И понимаю: комок в горле уже не удастся сдержать, он уже в голове и взял по контроль мой мозг.

Второй стук. Он пришел, чтобы убить. Слезы льется мощными ручьями по щекам. Весь мир сливается в цветное, неразборчивое пятно. Руки трясутся.

Третий стук. Я падаю рядом со столом и прячусь за его деревянными ножками. Не вижу, но уверена, что пальцы на ногах приобрели мертво-голубой оттенок. Сердце стучит как бешеное и качает кровь так быстро, что она не успевает насыщать мои части тела кислородом. Учащенно дышу, но боль в горле становится все больше, будто внутри него что-то растет-растет и растет. Начинаю заикаться. Я даже не могу подумать о смерти. О том, чего я не сделала в этой жизни, о маме. Находясь в безумном, бесконтрольном состоянии, подумать о чем-то у меня просто не получается.

В ближайшем ко мне окне появляется силуэт. И я захожусь истеричным кашлем, рвущим мне горло, когда понимаю, кто там стоит.

-Эванджелина? – Он подходит еще ближе и вглядывается в окно дома. – С тобой все хорошо?-его голос звучит очень далеко, как звуки из морской раковины. – Ты плачешь? Эванджелина, у тебя все в порядке? Открой дверь! – Стуки становятся громче и сильнее. – Эванджелина!

Громкий звук, трещит замок. Потом еще раз. О Господи, он выламывает дверь. Это ненормально, ненормально. Остановись!

С диким грохотом открывается входная дверь, железный замок отлетает к дивану. Я боюсь боли, боюсь насилия. Не хочу, чтобы он резал меня ножом или отрубал части тела топором. Господи, пусть я сразу умру от болевого шока! Пожалуйста!

-Эй! – Он присаживается рядом со мной, но расфокусированное зрение не позволяет мне собрать его образ воедино. – Эва, успокойся. Что стряслось? Ты одна? Эй, услышь меня! Ты меня пугаешь!

Неожиданная обжигающая боль появляется на правой щеке. Потом на левой. И так еще два раза. Слезы постепенно высыхают, и я в шоке смотрю на своего убийцу.

-Легче? – спрашивает серьезным тоном парень. – О'кей.

Слышу шаги, мощный напор воды из-под крана. А следом мой визг от ледяной воды, которая обрушивается на лицо, плечи и грудь.

-Ты чего... – заплетающимся языком произношу я.

-Извини, просто у тебя была истерика. Я подумал, не получится уже вывести из этого состояния. Все хорошо, - его ладони ложатся на щеки, - давай, иди сюда. - Теперь все мое тело оказывается в его объятиях.

Тряска еще осталась, но теперь больше от холода, чем от безумной паники. Сердце бьется по-прежнему в бешеном темпе, но контроль над разумом возвращается, и это главное.

-Не убивай меня, пожалуйста, - тихо молю парня.

Он смотрит на меня так, словно я сказала, что прихожусь ему матерью.

-С тобой точно все хорошо? С хрена ли ты решила, что я буду тебя убивать? Зачем?

-Ты же убийца или вор. А я раскусила тебя.

Самуэль откатывается чуть назад на пятки, глаза становятся шире, но брови нахмурены. Он действительно обеспокоен.

-Эванджелина, я не маньяк. Я живу в том доме.

-Но твоя якобы семья...

-Моя семья,- перебивает он, - находится в экспедиции на Аляске, в тундре хребта Брукс и гор Бритиш-Маунтинс. У меня есть их фотографии с места раскопок, они пишут мне. Могу показать переписку. Есть документы на этот дом, так как половина принадлежит мне. Есть паспорт, черт, даже есть указ директора нашей школы, что я могу обучаться заочно. Год назад нам пришлось уехать по личным обстоятельствам. Мои дедушки и бабушки жили здесь, прабабушки и прадедушки.

Недоверие еще сохраняется, но после экстремально-холодного пробуждения из панического состояния, начинаю относиться скептически к своей теории.

-Я, вообще-то, принес пирог. Только... - Он выходит из дома, шуршит в сухих веточках куста и заходит обратно в помещение с коробкой, внутри обмазанной шоколадом, - От него, наверное, ничего не осталось. По крайней мере, самое вкусное – шоколадный крем – теперь размазано.

Был бы он настоящим маньяком, пытался ли принести пирог или успокоить сошедшую с ума девушку? Как отличить относительно адекватного человека, не плюющего на моральные и юридические нормы, и психически больного, который не следует правилам, придуманным людьми, и считает себя богом, могущим выбирать кого убивать, кого мучить, кого жалеть? Я не знаю...

-Прости, я просто накрутила себя, - слова произношу с отдышкой.

-Вижу. У тебя какие-то проблемы, да? В смысле...с психикой?

Из горла вырывается смешок.

-Я не психически больная, то есть, все мы больны немного, но у меня не крайняя стадия. Я не болею типа шизофренией.

- Это радует. - Он снова присаживается на карточки и, запустив руку в волосы, говорит: - Я пришел познакомиться поближе. Согласен, утреннее знакомство было странным, я приехал несколько недель назад, пока не успел освоиться. Вроде уезжал ненадолго, но как будто бы все изменилось. Так чудно.

Темно-карие глаза пристально смотрят в мои. Он, словно гипнотизёр, приковывает твой взгляд к своим глазам; по краям они отливают цветом светлой древесной коры, но чем дольше всматриваешься, тем сильнее замечаешь, что ближе к хрусталику этот оттенок становится темнее и насыщеннее, будто в самом деле падаешь в глубину. Она так и манит упасть в нее, обещая подарить наслаждение и спокойствие. Оттенок теплый-теплый, он позволяет задышать свежим, летним воздухом и почувствовать легкость, забыть тревоги...

Бабочки запорхали в районе кишечника. Щелчок мужских пальцев перед глазами окончательно приводит в чувство.

-Ты правда не будешь меня убивать?

-Чем? – он засмеялся и снял куртку, обнажил все карманы и штаны тоже. – Я не убийца, Эва. Ты не против, кстати, если я буду звать тебя Эвой?

-Нет. Могу предложить чай. Но ненадолго! Будешь? – парень не успевает ответить, как я перебиваю, - Но я возьму с собой нож, извини, но...мне так будет спокойней.

Поджав губы, он ответил:

-Как скажешь, но от чая я бы не отказался, а можно переместиться куда-нибудь в другое место? Если ты не против, - с опаской добавил он.

-Зачем? – насторожилась я.

-Да знаешь, - он оглянулся, рассматривая темные углы, до которых не доходил кухонный свет, потертый диван и черный экран телевизора, - у тебя тут как-то холодновато, не находишь? И неуютно, ты уж прости.

-Ну да, говорила же, недавно переехали.

-Да-да, я понимаю. Может, есть какая-то другая гостиная?

-Нет, есть только моя комната и мамина.

Он смотрит на меня, я - на него. Это ведь неприлично напрашиваться в чужие комнаты, да? Скажи, что нет, скажи, что либо здесь, либо нигде. Но он смотрит, взгляд его становится мягче и нежней, он увлекает за собой, мерный, вибрирующий звук холодильника вводит в транс...

-Боюсь, больше негде расположиться, только здесь.

Кривоватая улыбка появляется на его физиономии, как в детстве, когда тебе дарят совсем не то, что ты хотел, и тебе остается заталкивать вовнутрь чувство обиды и изнутри доставать благодарственную, вымученную улыбку.

- Хорошо, как скажешь.

Я кивнула, и пока мыограничились тем, что закрыли дверь, и, по моей просьбе, поставили кухоннойстол поперек, дабы не зашли нежеланные гости. Самуэль только хмыкнул.

[1] 10 килограммов