ПРИВЕТ, ПАП!

Офис адвоката располагался практически в трех кварталах от дома. Так совпало. Когда собирался сюда, было даже лень идти в гараж за машиной. Выйдя на улицу после беседы, он на время остановился. Опять на маршрутку? Нет. Нужно пройтись пешком. Всему этому необходимо дать выйти наружу.

Только что в том кабинете произошло нечто необратимое. Иллюзий больше нет. Тот мир, за который он так отчаянно цеплялся... Его больше не существует.

Два года на съемной квартире. Каждый день проживания тем, чего уже тогда не было. Семья... Он считал, что она все еще у него есть. Вот — рядом, как прежде, Даня. Родной дом, куда вход пока запрещен. Но он есть. К нему можно подъехать. Можно видеть сквозь окна родные стены и мебель на кухне. И она...

Да, вместе наломали дров. Конечно, виноват он. И он обязательно исправится, все исправит. Всего этого нет. Это были только его фантазии. Отторжение очевидного. Не «вы заигрались» — тебя выбросили. Ты больше не нужен.

Нет больше желания говорить, что-то исправлять, сохранять. Все это не было нужно ей уже тогда. Когда она была занята совсем другим — тем, чтобы отобрать все по максимуму. За все это время у нее не возникло желания что-то понять.

Попробовав жить, казалось бы, как ей хотелось. Попробовав других мужчин. Она рассказывала ему, как не всегда ей нравился запах или кожа тех, кто просыпался утром рядом в их постели.

Кровать... Он разобрал ее в первый же день переезда домой после примирения. Никаких матрасов, подушек, где кто-то спал с его женщиной в его отсутствие.

Пока он собирал вещи на съемной квартире, к ним уже ехала заказанная им новая. Точно такая же, как была у них. Только снова чистая. Только их. В машине лежали купленные по дороге новые подушки, два набора постельного белья.

С каким же он облегчением выносил тогда из дома всю эту чью-то старую жизнь: ножки, ламели, простыни...

Ее мужчины. Она почему-то всегда, не скрывая деталей, могла ему о них говорить. Как ночами занималась сексом с ненасытным любовником еще в первом браке. Как он показывал ее своим друзьям. Как занимался с ней сексом прямо у себя в обувном магазине.

Как?! Что это тогда было? Что за влюбленность на грани безумства. Есть вещи, о которых лучше не говорить. Он был слеп. Где-то внутри все это тогда все же откладывалось. Пятнадцать лет брака. Сколько всего сменилось, сколько информации прошло сквозь жизнь... А память все хранила. Не подавала виду, но держала. Берегла от потрясений.

И вот прорвало. Сейчас, с осознанием реальности, вспомнилось все. Те ранящие рассказы о любовнике. То, как она однажды рассказывала на пляже, еще когда они только встречались, о своем опыте консумации. Ее муж стоял за барной стойкой, а она помогала ему делать ночную выручку.

Как? Почему он был так слеп? Та скорость, с которой она развела свою семью. Эта фраза: «Я свой вопрос уже решила. Дело за тобой». Как вскоре переехала к нему в Киев, когда в квартире еще были вещи его жены. Могут ли так делать те, кого хочешь видеть рядом? Те, кто не предаст? Да, тогда он был очень влюблен...

Нашел всему объяснение: «У нее просто не было тогда меня».

Ее материнские инстинкты. Как мать может так просто отдать собственного сына? Да, отцу. Но... Не видеть ребенка каждое утро, не целовать перед сном. Не знать, как звучит его голос, чем он живет.

Он только сейчас это понял. Ведь она не звонила сыну порой неделями. Наверное, даже месяцами... Стало не по себе. Ее сын. Ведь выходит, что и он его предал. Принял все так, как сделала жена. Не работать с трудным — трудным ли? — ребенком. Отдать. Как не подошедший свитер.

Сейчас он понимал, что тогда ему тоже так было удобно. А мальчишка пытался таким образом справиться с разрушением прежней семьи. Были попытки найти к Илье подход. Старался если не заменить ему отца, то хотя бы стать другом.

За три начальных класса пришлось сменить три школы. Юного бунтаря выгоняли снова и снова. Он шкодил. Был настоящей занозой для класса. Каждый раз на собраниях, когда звучала фамилия Ильи, приходилось испытывать настоящий стресс.

В воздухе повисала пауза. Родители оборачивались, смотрели по сторонам в надежде наконец увидеть того, кто «это» воспитал. Порой казалось: будь у них на партах камни — стоило бы только одному начать. Он терпел... Отбивался, сглаживал эти конфликты.

Мать жены, ее старшая сестра. Она не общалась с ними огромное количество времени. Как только переехала к нему в Киев, стала киевлянкой — они были наказаны. Просто вычеркнуты. Какие-то старые счеты. Борьба за значимость.

Как же ты слеп...

В реальность его вернул сигнал домофона. Он даже не заметил, как достал ключи и приложил к нему брелок. Вся дорога прошла одним кадром — на одном вдохе. Еще том, набранном сразу в коридоре по выходу от адвоката.

Он спрятал ключи в карман и развернулся в сторону скамейки. Нужно немного посидеть. Подышать. Нужно включиться. Там за порогом его ждут дети. Родные стены...

И чужая женщина.

Утром дежурный администратор получил сообщение шефа: «Доброе утро! Буду ближе к обеду. На связи». Прогревая машину, он вводил в навигаторе: Бондарский переулок, 7А.

Ну почему все, что связано со словом «государственный», находится где-то, куда нормального человека не занесет даже случайно? Государственное бюро судебной медицины не было исключением.

То, что называлось асфальтом, закончилось около пятисот метров назад. Дальше был тест на выживание подвески. Каждая январская лужа с дорожной жижей могла быть как чем-то безобидным, так и отсутствующим люком.

Классический «промзоновский» частный сектор. С одной стороны — глухие бетонные заборы с колючкой и бесконечными гаражами. С другой — небольшие домики и заброшенные сады. Если бы не собаки и припаркованные старые иномарки, можно было бы подумать, что это место вообще необитаемо.

Наконец стрелка навигатора уперлась в серое, довольно мрачное здание советской постройки. Оно скорее напоминало какой-то корпус завода, чем медучреждение. Сюда точно приезжают не за хорошими новостями.

Никакой парковки, разумеется, не было. Машины оставлялись здесь же, в грязи, где повезет. Он нашел место, вышел оценить, не перекрыл ли проезд, и пошел искать вход. Его можно было найти не только по протоптанной в слякоти тропинке, но и по запаху.

У входа и внутри кого здесь только не было. В куртке и почему-то шортах мужик с замотанной головой. Пара, если это можно было так назвать, с фингалами. Наручники: с милиционером с одной стороны и вполне нормальной женщиной с другой.

Много снующих людей, похоже, что по работе. Какие-то адвокаты, следователи. Вспомнился пасхальный порез. Там это было больше похоже на госпиталь. Здесь же — какой-то притон.

То, что здесь считалось холлом, было тесным сырым помещением. В воздухе — хлорка, старая бумага и дешевый кофе из автомата. За белесым треснувшим стеклом сидела женщина. Когда его паспорт оказался в окошке, она рассказала ему, как будет выглядеть его жизнь на ближайшие два-три часа.

Очередь до оплаты занимать было бессмысленно. Постоянно кто-то уходил и приходил, кого-то привозили и заводили без спроса. Только ожидать после банка с квитанцией в коридоре, в порядке живой очереди. На обшарпанных дерматиновых стульях сидеть не хотелось. Здесь вообще хотелось ни к чему, по возможности, не прикасаться.

Даже свет здесь был какой-то подвальный. Все было идеально выдержано в едином стиле отчаяния и безнадеги.

Наконец вышел мужик, за которым он был в очереди. Тот прошел мимо, оставив за собой спиртовой шлейф.

Внутри небольшой комнаты были двое сотрудников бюро: мужчина, стоящий у стула, и женщина за столом у окна с папками. В кабинете все еще витал перегар предыдущей жертвы. Стопки бумаг, потрепанные картонные папки... Они были повсюду, в том числе на полу. В шкафу без стекла хаотично стояла и лежала специфическая, видавшая жизнь литература.

— Присаживайтесь, — сказал мужчина в сером халате.

Пришлось сесть на скрипучий стул. Отсутствие на халате одного кармана, от которого остался только след вытекшей когда-то ручки, хозяина не смущало.

— Только лицо?

— Да.

— Причина?

— Жена...

Дальше говорить не пришлось. Мысль прервал потертый «Кэнон» на шее эксперта, который ударился о плечо, когда тот подошел вплотную. Коснувшаяся лица холодная угловая линейка была как удар током. Он мгновенно ощутил на себе все те лица и другие части тела из очереди в коридоре. Руки мужчины пахли сигаретами и антисептиком.

Вспышки и щелчки затвора фотоаппарата начались одновременно со словами, адресованными ассистенту:

— Записывай. Заушная область справа — дугообразные ссадины с подсохшими корочками, результат воздействия ногтевых пластин. Спинка носа и левая параорбитальная зона — бледно-синюшный кровоподтек на фоне незначительного отека мягких тканей. Линейная ссадина под тонкой подсохшей корочкой, там же.

Врач попросил его оттянуть нижнюю губу и продолжил:

— Слизистая нижней губы — кровоподтек синюшно-багровый полтора на два сантиметра, отек мягких тканей.

В какой-то миг эти звуки эксперта исчезли, превратясь в голове в свои: «Записывай... Стоишь у стола на кухне. Теща только что вышла после устроенного ей скандала. Даня в комнате. Между нами Алиса. Шипение жены... Вспышка. Звук первого удара где-то внутри. Так же неожиданно еще несколько. Потом еще... Ей определенно это нравится. Губы наполняются, особенно нижняя. Алиса ничего не поняла. Жена уходит...».

— Свободны. Результаты — следователю.

Голос эксперта вернул его обратно.

— Подскажите, а что дальше?

— Сегодня в милицию, в райотделе все расскажут. Консультативное заключение получите через три дня в регистратуре. Следующего пригласите.

Параллельный, чужой и неприятный мир. Только что его пятиминутное унижение превратилось в часть таких же серых папок. Он — муж, отец — стал частью этой реальности. Номером справки, строкой в журнале...

Выйдя из этого конвейера, хотелось поскорее дойти до машины. Там была вода. Своя. Сначала умыться.

Сев в машину, он заметил, что мех на капюшоне куртки пах сигаретным дымом и еще чем-то неприятным. Часть этой атмосферы все еще не хотела его отпускать.

На часах было без малого два часа дня. Райотдел в другой части города. Чтобы успеть туда в приемное время, нужно ехать прямо сейчас. Да и этот вид. Запах. Хотя... Было понятно, что дело вовсе не в них. Разбитая губа — не повод кого-то стесняться. Какое-то опустошение после всего только что — вот что давало о себе знать. Адвокат сказала, что тянуть не нужно.

Google быстро справился с поиском РОВД Днепровского района. Он стер капли воды с бровей и поставил в навигаторе точку. Эти новые реалии жизни уже начинали надоедать. Впервые за долгое время он поймал себя на мысли: сейчас не он управляет событиями — они управляют им. В это утро он стал заложником какой-то нелепой, очень неприятной, чужой игры.

Позвонив на работу, узнал, все ли в порядке. Предупредил, что сегодня его не будет.

Небольшим бонусом за пережитое утром было отсутствие пробок. В это время все еще были на работе. Через полчаса он уже подходил ко входу здания за решетчатым забором. Под навесом курили двое милиционеров.

— Добрый день! Вы не подскажете, заявление где написать?

— Слева...

Пройдя через две двери, он увидел по левой стороне небольшую комнату за стеклом. Внутри был большой стол. Как в театре, скрепленные между собой стулья рядом. На стенах — образцы жалоб на жизнь, «их разыскивает» и все остальное из сериалов. Где-то это сегодня уже было. Даже запах... Здесь он был еще более мужским.

В углу стола, на единственном отдельном стуле, что-то заполнял пожилой мужчина канцелярского вида. По отсутствию в комнате бумаги и ручек было понятно, что их еще предстоит здесь где-то добыть.

Он вышел обратно в маленький холл. Напротив, за обнесенным решеткой окном, сидел один из куривших на входе.

— Здравствуйте еще раз. Мне заявление нужно написать... По побоям. Вы не подскажете, где можно бумагу взять? Ручка у меня есть.

Каким-то внутренним приказом сотрудникам, видимо, было запрещено без необходимости расходовать дневной запас слов. В окошке появился лист с немного замятым углом. Один. Шанса на ошибку не было...

Вернувшись обратно к столу, он понял стратегию того мужчины. Комната была настолько тесной, что стол занимал почти всю ее площадь. Попасть на один из этих стульев можно было только по очереди. Попросив прощения, он протиснулся через мужчину внутрь.

Исходя из краткости примеров на стенах, было понятно — пиши своими словами. Через десять минут все было готово.

— Извините еще раз, — обратился он к мужчине. — Я здесь впервые. Вы не подскажете, что дальше после заявления?

Мужчина положил ручку рядом с бумагами и, глядя поверх очков, спросил:

— Что у Вас? Какого рода обращение?

Наконец-то первый за день нормальный диалог. Этот человек был «свой», не отсюда.

— У меня заявление по телесным повреждениям.

Этот термин он сегодня уже выучил.

— Понял, — сказал мужчина, доставая из кармана лежащей рядом куртки стянутые резинкой визитки.

— Возле лестницы дежурный. Скажете ему, он позовет следователя. Возьмите. Будет необходимо сопровождение адвоката — набирайте.

— Спасибо большое.

Адвокат словно специально не спешил встать, чтобы выпустить его из комнаты.

— Обязательно сейчас требуйте талон, — сказал он, чуть понизив голос. — Они все знают и, скорее всего, выдать его «забудут».

Взглядом адвокат сделал акцент на последнем слове.

— Вы хотите добавить им ненужной работы. Понимаете? Без талона ваше заявление — просто бумажка. В талоне номер. Прямо завтра звоните сюда и добивайтесь внесения в реестр. Дальше — мои контакты у Вас есть.

— Большое спасибо.

Пожав мужчине руку, он направился к дежурному. Тот велел ожидать. Минут через пятнадцать по лестнице спустилась женщина в форме.

— Давайте.

Все. Она исчезла с его заявлением за лестничным маршем. Общение — это, наверное, не про это место.

Адвокат наблюдал за происходящим сквозь стекло комнаты. Когда они встретились взглядом, тот кивнул в сторону окошка. Талон. Да. Он направился снова к окошку со своим «разговорчивым» знакомым.

— Будьте добры, талон можно? — сказал он уверенно, мысленно благодаря мужчину из-за стола за поддержку.

— Талона сейчас не будет. Система висит, — сказал дежурный.

— А когда будет? Я подожду.

— Ждите.

Окошко закрылось.

Адвокат уже успел покинуть это специфическое заведение. Приходили новые люди, сновали через проходную милиционеры.

— Мужчина!

Это было ему.

На маленьком подоконнике у закрытого окошка дежурки лежал кусочек А4 с его фамилией и таким важным номером.

Уже на улице, проходя калитку, он понял: особый мир, свои правила. Здесь нужен проводник. Или тщательно все изучать самому.

А сейчас домой. К детям. Забыть это все.

Получился короткий «рабочий день». Обычно он приезжал с работы поздно. Иногда очень. Клубы под его руководством работали до одиннадцати вечера. Сама же работа не прекращалась двадцать четыре на семь... К этому тоже можно привыкнуть. Этого даже потом не хватает. Телефон всегда в режиме ожидания.

Сегодня вечером ему удалось даже недолго прогуляться с дочерью. И посмотреть потом вместе с детьми хороший, добрый мультфильм.

Когда мама забрала Алису спать к себе в комнату, он какое-то время прокручивал в голове события сегодняшнего дня. Появлялись мысли — кто бы мог помочь консультацией по входу в этот «криминальный» мир. Он решил, что пока попробует не сильно туда вовлекаться и обойдется без адвоката. Само появление этого заявления уже, как он думал, поможет немного вернуть жене адекватность.

Он вспомнил о диктофоне. Можно полежать немного перед сном в теплой ванне. Смыть с себя всю сегодняшнюю грязь и заодно поискать эти гаджеты.

— Сынуль, какие планы? В ванне лежать не будешь?

— Нет, пап, у нас с пацанами катка. Я за комп.

— Ладно. Тогда я полежу немного. Удачной тебе зарубы!

— Спасибо, пап. И тебе приятной ванны.

Запах пены и проникающее под кожу тепло — было именно то, что нужно. Это погружение возвращало телу его невинность. Никакие линейки сегодня к нему больше не прикасались. Он был в тепле и безопасности, как когда-то очень давно. Перерождение. Возвращение в свой мир. Чистый.

В поисковике началось сражение за внимание. Рекламные ссылки с продажей устройств нагло взбирались вверх по головам прочих предложений. Внимание привлек баннер с приложением «Smart Voice Recorder». Краткая информация гласила: «Простая установка из магазина приложений. Бесплатная версия. Возможность качественной записи звука с пропуском тишины».

Решение неожиданно пришло само собой. На экране уже отображался процесс скачивания.

Установка и тестовый запуск превзошли ожидания. В полной тишине программа просто «висела» в фоне. Но стоило в комнате появиться звукам Данькиных баталий, как тут же начиналась запись.

Особенно поразила чувствительность микрофона. Даже мелькнула мысль — как недооценена потенциальная слежка за каждым из нас. Микрофон улавливал, а приложение вполне внятно фиксировало звуки даже в соседней комнате.

Вопрос с диктофоном был решен. Дома оставалось много телефонов после ежегодных апгрейдов. Уже завтра можно было найти какой-нибудь из них. Зарядить, почистить, установить приложение... И оставить.

То, что ему довелось услышать за следующие две недели, было бы трудно даже выдумать. Больше всего поражало количество мата при детях. На фоне могли быть мультфильмы или Данькина игра на компьютере. Детские голоса — и... мамин мат.

Вот она учит свою куму, как слать ее сына на... Вот — со своей мамой о нем: в среднем роде, называя свиньей, используя матерные выражения... О сотрудниках, о его маме, даже об их собственных детях...

Большая часть записанных разговоров была созвонами жены с тещей.

«Дожимай его, доча...»

Общая беда объединяет. Никогда еще, наверное, они не были так близки — как в желании уничтожить отца их детей и внуков.

Поразительно, как телефон мог улавливать звуки. Лежа на шкафу, он порой записывал даже голос человека на том конце. И это было не на громкой связи. Никакого эха. Все на уровне разговорного динамика телефона. Сомнений не было.

Часто на записях в вечернее время был слышен характерный щелчок с шипением. Металлические банки. Было там еще нечто. Пожалуй, самое ужасное. То, от чего пока просто парализовало — плач Алисы. И не только...

Он начал анализировать то, с чего этот «диктофон» начался — с убийства...

И действительно, за эти несколько дней как минимум дважды такие разговоры дома имели место. Жена в приказном тоне требовала от сына разговоров с отцом: «Скажи ему, чтобы он сваливал. Если он не уйдет — будет горе. Я проломаю ему голову молотком. Это будет убийство».

Странным и необъяснимым было то, почему эти разговоры должны были быть обязанностью их четырнадцатилетнего сына. Он находил этому только одно объяснение — расчет на слабости. Никто не может манипулировать человеком так, как тот, кто знает все его слабые стороны. А любовь к детям была именно такой стороной.

Через несколько дней разговор с их сыном повторился. Теперь она требовала отчета:

«Ты сказал ему?»

«Сказал, что его убьют?»

«Что он ответил?»

«Повернись. Выключи этот компьютер!»

Такое давление на детей нужно было прекращать. Похоже, у него только что появилось больше проблем, чем одно лишь разбитое лицо. Нужно было срочно думать. Искать. Понять, как это остановить. Как запретить ей делать это.

Часть рабочего времени теперь уходила на прослушивание сохраненных дома файлов. Остальную привычную жизнь стали воровать мысли о происходящем и поиск защиты в правовом поле. В расписании появились встречи с теми, кто мог проконсультировать или помочь.

Дети. Вот что его беспокоило сейчас больше всего. Уезжая на работу, до недавнего времени он знал — дети дома с матерью, а значит, в полной безопасности.

Теперь все в точности наоборот.