Клятва меча и крови

Эхо ошарашенного вопроса Аэлиона еще висит в комнате, а эльф уже срывается со стола. Банки с мазями звякают у него в руках, бьются друг о друга так, что стекло жалобно трещит, но он их не выпускает. Только стискивает сильнее. Лицо, секунду назад растерянное, вспыхивает целиком – щеки, уши, даже шея. И он начинает верещать.

Сначала – обрывки. Отдельные слова. Потом его будто прорывает.

Это эльфийский, да. Но не тот плавный, певучий, к которому привык Артель. Этот звучит как стекло под сапогом. Как ветки, которые ломает буря. Аэлион мечется по комнате, пинает ведра, инструменты, свертки с травами. Волосы мотает из стороны в сторону, золото так и мелькает. Он тычет то в окно, то в Бальдура, то вообще в небо за рамой. Голос скачет — от низкого, злого рокота до почти срывающегося визга.

Артель даже про боль в боку забывает. Подался вперед, насколько смог, и только следит за ним глазами. Он вообще не думал, что эльфийский может звучать вот так – без всякой древней мудрости, без этого благородного налета. Просто ярость. Живая, голая.

Элара сидит в кресле, подтягивает на плечи сползший плед. Смотрит на Аэлиона то с улыбкой, то уже почти настороженно. Пальцы машинально гладят Сферу Чистого Пламени у нее на коленях, будто в ней можно нащупать опору.

А Бальдур стоит у косяка и вообще не двигается. Широкое плечо врезалось в дерево, обнаженный торс еще блестит от пота, дыхание ровное, спокойное. Он не перебивает. Не кривится. Даже наоборот – в уголках губ что-то вроде усмешки. В глазах пляшут отблески заката. Когда Аэлион в очередном приступе ярости выбрасывает руку в его сторону, явно расписывая их скорую гибель, Бальдур только чуть склоняет голову, будто пропуская мимо уха воображаемую пощечину.

Это тянется долго. Очень долго.

Аэлион не затыкается. По интонации понятно, что он уже прошелся по предкам Бальдура, по самому предложению, по погоде где-то у черта на куличках и, возможно, по устройству мира в целом. Голос у него садится, но темп — ни на волос. Элара уже не улыбается. Просто смотрит, как на извержение вулкана. Минут десять, не меньше.

Потом поток наконец слабеет.

Аэлион замирает посреди комнаты, упирается ладонью в спинку стула. Дышит тяжело. Рубашка смялась, вылезла из-за пояса. Он проводит рукой по лицу, стирает пот над губой и смотрит на Бальдура уже без прежнего бешенства. Просто устало. И твердо.

— Об этом и речи быть не может — выдыхает он уже на общем языке. Голос дрожит. — Вы все с ума сошли. Совсем. Я не собираюсь снова вызывать это пернатое чудовище и лететь с ним не пойми куда, чтобы меня размазало о скалы или сожрали ветра, а еще он до ужаса наглый!

Бальдур отталкивается от косяка и идет к нему. Два шага — и половицы глухо отзываются под его весом. Он смотрит сверху вниз, но без давления. Скорее с упрямой, почти приятельской настойчивостью.

— Ты здесь тухнешь, Аэлион — говорит он спокойно. Слишком спокойно, особенно после этой бури. — Посмотри на себя. Сидишь в деревне, толчешь одни и те же травы, вправляешь одни и те же крестьянские вывихи. Твоя магия ржавеет. Ты как меч, который слишком долго пролежал в ножнах.

Аэлион уже открывает рот, но Бальдур поднимает руку.

— Тебе надо встряхнуться. Дорога туда, дорога обратно. Подышишь другим воздухом, посмотришь на мир сверху. Не все же болотами дышать. И ничего с тобой не будет. Твоя птица тебя не уронит. Ну… нарочно, во всяком случае.

Аэлион морщится так, будто ему под нос сунули что-то кислое, и тут же начинает что-то злобно шипеть по-эльфийски — явно насчет родословной птицы. Бальдур только хмыкает.

— И еще — тихо вставляет Элара.

Она выпрямляется, и плед окончательно падает на пол. Не до него. Она наклоняется вперед, и в глазах у нее та самая надежда — открытая, почти детская.

— Пожалуйста, Аэлион. Мы правда не можем без тебя. Артелю нужен уход. А я… я хочу учиться у тебя нормально, по-настоящему. Если ты останешься, а в пути что-то случится… боюсь, мы не вытянем.

Она смотрит так прямо, без всякой защиты, что Аэлион сразу отворачивается и зачем-то дергает ворот рубашки. Потом косится на Артеля. Тот лежит молча, но во взгляде — все понятно. Поддержка. Спокойная, без нажима.

И вот это, кажется, добивает.

— Это безумие — шепчет Аэлион. Уже без прежнего огня. — Чистое. Абсолютное безумие.

— Зато будет весело — «отвечает Бальдур и подходит еще ближе.

Аэлион переводит взгляд с него на Элару, потом обратно. Плечи медленно опускаются. Из него будто выпускают воздух. Он вдруг выглядит меньше. Хрупче, что ли. Выдыхает долго, сдувая со лба прядь волос.

— Каждый раз — говорит он и тычет пальцем Бальдуру в грудь. — Каждый проклятый раз, когда ты прилетаешь, у меня начинаются проблемы. Сначала ты приносишь полумертвого человека, говоришь что за вами охотиться половина мира, а потом предлагаешь мне бросить все и лететь в никуда. А у меня тут была спокойная жизнь. Спокойная.

Он машет рукой вокруг, обводя комнату, и Артель невольно усмехается в ладонь.

Аэлион замечает это, мрачно щурится на Бальдура, но в глазах уже мелькает другое. Та самая искра. Нежеланная, но настоящая.

— Ладно — выдыхает он. — Ладно. Я полечу. Но если я упаду, то потом буду призраком ходить за тобой до конца веков, Бальдур. Запомни.

Он разворачивается к шкафу в углу и тут же начинает рыться в ящиках, отпихивая флаконы с настойками и пучки сухих трав. Те шуршат, сыплются, цепляются друг за друга.

— И еще одно — доносится из шкафа, глухо. — Надо найти мою лютню. Без нее я его не дозовусь… Он слишком гордый, чтобы прилететь на простую песню.

Нашёл то, что искал.

Аэлион резко распахивает дверь, и в комнату врывается прохладный вечерний воздух. По полу тут же идут травы, шуршат, подскакивают стеклянные осколки. В руках у него лютня — гладкое дерево, ещё тёплое после шкафа. Он даже не оборачивается, не смотрит, идут за ним или нет. Просто выходит на крыльцо босиком, ступает на шершавые доски и замирает у края садика, где темнеют яблони. Луна уже высоко. Свет сквозь листья — рваный, дрожащий.

Он трогает струны на ощупь. Проверка, почти машинально. Звук чистый, тонкий, серебряный. Потом вдох — и первая нота. Низкая, медленная, будто ветер стонет где-то в горной расщелине. За ней вторая, третья. И всё, мелодия уже поползла по саду, мягко, как туман. Голос эльфа входит в неё легко, без усилия. Слова — на древнем наречии, которого никто за его спиной не поймёт.

Да и не в словах дело.

В том, как дрожит воздух. Как листья яблонь едва заметно подрагивают в такт. Даже цикады на миг смолкают.

Элара выходит следом и задерживается в дверях. Сфера Чистого Пламени всё ещё у неё в руках, но теперь она просто держит её, будто совсем забыла. Музыка укрывает её, как что-то тёплое и знакомое, и девушка закрывает глаза, прислоняясь плечом к косяку. Слов она не понимает. Но чувствует — это зов. Не песня даже. Призыв, брошенный куда-то в ночное небо.

Когда мелодия обрывается на высокой, замирающей ноте, Элара открывает глаза и поворачивается к Бальдуру, стоящему позади, со скрещёнными на груди руками.

— А про какую птицу вы говорили?— тихо спрашивает она. — Ту, что должна прилететь?

Бальдур усмехается и косится на Аэлиона, который так и стоит с лютней в руках, глядя в небо.

— Лесной гиппогриф — отвечает воин, поглаживая подбородок. — «Не совсем птица, скорее…

Договорить он не успевает.

Глухой удар — будто на крышу швырнули мешок с камнями. Доски жалобно скрипят, прогибаются. Потом скрежет. Длинный, неприятный, как если бы по черепице провели гигантскими когтями.

Аэлион вздрагивает, глаза у него расширяются.

— Ларе, ты что творишь?! — успевает крикнуть он.

Поздно.

С крыши срывается тёмная туша, на миг заслоняя луну, и с грохотом летит вниз, ломая ветки яблонь. Листья взмывают вверх, как стая вспугнутых птиц. Элара вскрикивает и отшатывается к стене. Артель, только выйдя на порог, хватается за косяк, чтобы не рухнуть.

А на земле, среди сломанных веток и раздавленных яблок, лежит оно.

Гиппогриф.

Только совсем не такой, как в книжках. Тело у него покрыто изумрудной чешуёй, блестящей, как мокрая трава. Вдоль хребта тянется широкая белая полоса — ровная, будто кто-то мазнул кистью с молоком. На голове длинная белая грива, почти снежная, спадает на шею. Крылья сложены, но и так видно — огромные. Перья тёмно-зелёные, с белыми прожилками, как листья. Морда острая, гордая, клюв хищный. А глаза… золотые. Совсем золотые. И сейчас они моргают очень растерянно.

— О боги — шепчет Элара.

Аэлион стоит, сжав кулаки так, что кажется — ещё чуть-чуть, и закипит.

— Ларе, ты идиот — выдыхает он, и голос у него дрожит от злости. — Сколько раз я говорил не садиться на крышу? Ты вообще когда-нибудь начнёшь меня слушаться? Зря я тебя тогда у бандитов забрал, честное слово.

Гиппогриф фыркает, пытается подняться, тут же скользит по раздавленным яблокам и снова валится на бок, утягивая за собой ветку. Та ломается с сухим треском. Аэлион срывается с места, хватает у забора сухую палку и замахивается.

— Ну я тебя сейчас научу манерам!

Ларе – а это, похоже, и есть его имя – наконец встаёт на ноги. Но вместо того чтобы улететь, расправляет крылья и сносит ими куст смородины. Ягоды летят во все стороны. Потом делает шаг, спотыкается о корень яблони и врезается в маленький столик, где Аэлион сушил травы. Горшки вдребезги. Земля, листья, осколки – всё в воздухе. Гиппогриф дёргается в сторону и тут же вляпывается в бельевую верёвку. Простыни и рубашки обрушиваются на него целым белым комом.

— Ты разрушаешь вообще всё! — визжит Аэлион, гоняя его палкой по саду.

Ларе скачет между грядками, ломает тыквы, сбивает вёдра, переворачивает бочку с дождевой водой. Вода мчится по земле, всё быстро превращается в грязное месиво. Элара зажимает рот рукой, но смех всё равно прорывается. Ну потому что это уже слишком. Бальдур за её спиной тоже грохочет своим медвежьим хохотом.

Наконец гиппогриф запутывается в собственном хвосте и валится возле колодца, фыркая и отряхиваясь. Аэлион останавливается, тяжело дыша. Палка у него в руке дрожит.

— Ты… ты невозможен, глупое создание — говорит он уже куда тише. — Ларе, у тебя совести нет.

Гиппогриф поворачивает голову и смотрит на него виновато. Но озорство в глазах всё равно пляшет. Он фыркает, и из ноздрей вылетают мелкие искры — самые настоящие, крошечные огоньки, которые тут же гаснут в воздухе.

— Ну ладно — вздыхает Аэлион и бросает палку. — Хватит

Он подходит ближе, кладёт ладонь на морду гиппогрифа, и тот сразу закрывает глаза, явно млея от прикосновения. Потом эльф поворачивается к остальным.

— Это Ларе — говорит он так, будто представляет гостя на приёме. — Мой… м-да. Верный друг. Но дурак редкостный.

Ларе, услышав своё имя, поднимает голову и разглядывает Элару, Артеля и Бальдура. Потом замечает Аэтора, который сидит у сарая и молча следит за этим бедламом. Гиппогриф делает шаг вперёд, вытягивает шею — нос почти касается перьев орла.

Аэтор молча отступает.

Шаг.

Ещё один.

Потом аккуратно, почти смешно, уходит в сторону, как танцор, которому не нравится партнёр. Ларе двигается за ним. Орёл снова смещается. И начинается какой-то нелепый танец: гиппогриф вперёд — орёл назад, гиппогриф вбок — орёл в сторону. В конце концов Аэтор раздражённо взмахивает крыльями и перелетает на другой берег реки. Там и садится, слегка нахохлившись, с таким видом, будто его смертельно оскорбили.

— Он тебя не любит — замечает Артель, едва не улыбаясь.

— Ларе, ну нельзя быть таким приставучим — смеётся Элара.

— Он просто не умеет себя вести — фыркает Аэлион. — Всё, хватит цирка. Нам надо собираться

Он хлопает в ладоши, будто даёт команду. Бальдур отходит от двери и направляется в соседнюю комнату за снаряжением. Артель медленно идёт за ним, придерживая бок. Элара подходит ближе как раз в тот момент, когда Бальдур вытаскивает меч и начинает протирать его мягкой тканью. Лезвие даже в полумраке блестит, ловит лунный свет.

— А что у тебя с бронёй? — спрашивает она, касаясь его плеча. — Почему на ней столько царапин, каких-то пятен… Я же видела, как ты сражался. По тебе били очень сильно, а броне хоть бы что. Это странно.

Бальдур не перестаёт чистить меч, только уголком рта улыбается.

— Митралит — говорит он.

— Ми… что?

— Митралит. Металл — Теперь он поднимает взгляд. — Его добывают глубоко под землёй, в шахтах Кхар’вула. А куют только гномьи мастера. Мою броню делал сам Торин Крепкий Долгобородый, в залах Ревущего Огня.

Элара открывает рот, но так и не находит слов. Артель, подошедший ближе, заметно бледнеет.

— Ты шутишь — хрипло говорит он.

— Нисколько — Бальдур поворачивает меч, и по лезвию пробегает голубоватый отблеск. — А это работа его сына, Горима. Меч называется Светозар. Тоже из митралита. Не все знают, что этот металл ещё и магию держит. Как губка.

Он показывает рукоять с гномьими рунами. Элара замечает похожие знаки и на броне. Бальдур проводит по ним пальцем и читает вслух:

— Только я подниму меч. Только я надену броню. Только мне дозволено сломать её.

— Я думал — Артель качает головой, — что это просто легенды. Что такого металла вообще нет.

— Есть — усмехается Бальдур. — Просто гномы не любят делиться.

Элара наконец выдыхает.

— И ты просто носишь это? — спрашивает она. — Как обычную сталь?

— А что мне, дома оставлять? — пожимает плечами Бальдур. — Она лёгкая, прочная и — он стучит по нагруднику, — не ржавеет. Не ломается. Только мнётся иногда.

Аэлион подходит к ним с мешочком трав и фыркает.

— Ну конечно. Ты не мог обойтись без какой-нибудь редкости — бурчит он. Потом машет рукой. — Ладно, хватит хвастаться. Мы все вымотались, а завтра…

Он замолкает и смотрит на Бальдура.

— Сколько у нас времени?

Бальдур выпрямляется, складывая ткань.

— Два дня — говорит он уже серьёзно. — Через два дня выдвигаемся. Но разными путями. Я с Артелем на Аэторе полетим на Пепельный перевал, а ты, Аэлион, вместе с Эларой — через Золотые поля, встретимся же мы у города под названием Харандил, что в пяти лигах после перевала пепла в сторону Санктуума. Так что спать. Отдыхайте. Дорога будет длинной. Всё остальное — завтра.