Клятва меча и крови

На следующее утро — хотя какое утро, солнце уже давно поднялось – Элара приходит в себя медленно, будто из-под толщи воды. Не страх вспоминается первым. Тепло.

Тяжелый шерстяной плед до самых плеч. Запах сухих трав и еще чего-то смутно знакомого, домашнего. Она лежит в кресле у камина, на коленях у неё по прежнему находилась сфера Чистого Пламени;, в очаге только дотлевают угли, шевелится слабый красноватый свет. Сквозь плотно задернутые шторы все равно пробивается день. Яркий, почти наглый. Значит, она проспала всю ночь. И еще полдня сверху.

Потом до нее доходят голоса.

Один – высокий, раздражённый, то и дело срывается на ругань на древнеэльфийском, причем до смешного изысканном. Второй — низкий, глухой, с этим медвежьим рокотом, в котором уже заранее слышен смех. Элара моргает, стряхивает остатки сна, садится, придерживая сползающий плед. Голоса – из соседней комнаты. Там, где оставили Артеля.

Позже принцесса узнала что полчаса назад Рассветный клинок наконец очнулся. Жар отпустил, он открыл глаза – и первое, что увидел, было лицо, склонившееся над ним. Аэлион как раз менял повязки на его груди. Золотые волосы распущены, пряди касаются плеч Артеля легким шорохом. В полумраке глаза эльфа казались огромными, черты – слишком тонкими, почти нереальными. И вот этот измученный, обезвоженный, еще толком не пришедший в себя человек посмотрел на него и прохрипел что-то про прекрасную девушку. И про волосы.

Аэлион, похоже, в тот момент чуть не умер сам от злости. Опять...

Сейчас причина шума была уже перед ней. Аэлион, красный от злости, ворвался в её комнату и метался по из угла в угол. Топал — что для эльфа, обычно двигающегося бесшумно, выглядело почти нелепо. В одной руке он сжимал кожаный ремешок, другой пытался собрать волосы в тугой хвост, дергая их с таким ожесточением, будто это они были виноваты.

— Я не девушка!— почти сорвался он на визг, обращаясь к Артелю. — У меня нет... ничего из того, что вы там себе напридумывали! Я целитель. Эльф. Не девушка!

Из-за двери тут же рванул новый раскат хохота. Бальдур уже стоял в проеме, не скрываясь и даже не пытаясь. Просто наслаждался. Плечи ходуном, в глазах слезы от смеха. Он ничего не говорил. Только смеялся — громко, с рычанием на выдохе.

Элара смотрела на них молча. На взбешенного эльфа, который с такой яростью доказывал свою мужественность, что выглядел только еще более утонченным. На Бальдура, огромного, как шкаф, почти целиком закрывшего дверной проем. Еще совсем недавно в голове у нее были только смерть, погоня, кровь на белом платье.

И тут внутри что-то сдвинулось.

Сначала — короткий, сдавленный выдох. Потом плечи дрогнули. А потом Аэлион, в очередной раз не справившись с волосами, неловко стукнулся пальцами ноги о тумбочку, отскочил в сторону и зло всхлипнул — и этого хватило. Совсем.

Из нее вырвался звук, похожий сначала на всхлип. Потом — смех. Настоящий, звонкий, живой. Он пошел волной, сорвался с нее сразу весь, смывая усталость, страх, весь этот липкий ужас последних дней. Элара закрыла лицо руками, но это уже не помогало — смех прорывался сквозь пальцы, сотрясал ее всю. Так она не смеялась, наверное, с тех пор, как улетела из замка.

Звук этот в доме прозвучал почти дико. Слишком громко для места, где только еще вчера жили только тревога, боль и шепот.

Аэлион замер посреди комнаты с ремешком в руках. Лицо у него все еще было перекошено от злости, но теперь в нем читалось одно сплошное недоумение. Бальдур у косяка тоже затих, будто его кто-то резко оборвал. Улыбка медленно сползла с его лица.

Они оба повернулись к ней.

К принцессе в кресле, закутанной в плед, со слезами на щеках, которая сидела и смеялась. Впервые за очень долгое время звучал ее смех.

И даже тени по углам будто притихли. Слушали.

Смех Элары понемногу сходит на нет, остается только прерывистое дыхание. Она тыльной стороной ладони вытирает мокрые щеки и вдруг понимает: напряжение последних дней наконец отпускает. Не сразу, не до конца, но все же. Будто липкая паутина сползает с плеч, оставляя после себя сонную тяжесть и приятную слабость.

Сфера Чистого Пламени на коленях греет ровно и мягко. Даже сквозь шерстяной плед пробивается уютный жар. Элара поправляет покрывало, выходит в соседнюю комнату и поворачивается к открытому проему, где на кровати, привалившись к подушкам, сидит Артель.

Рассветный Клинок выглядит скверно. Бледный, как мел, под глазами тени. Но взгляд ясный, живой, устремлен в окно. Элара подходит ближе, стараясь говорить спокойно, и начинает рассказывать. Все, что помнит. Как они добрались до дома. Что ей удалось заметить в городе. И что Аэлион, при всем своем вспыльчивом нраве, оказался чертовски хорошим целителем.

Артель слушает молча, только иногда едва заметно кивает. Когда речь заходит о побеге, его губы сжимаются в тонкую линию, но он все равно не перебивает.

И тут его взгляд вдруг цепляется за что-то у нее за спиной. Глаза расширяются.

Элара оборачивается.

Во дворе, под жестким полуденным солнцем, тренируется Бальдур. Верхнюю одежду он давно сбросил. Пот блестит на коже, рельеф мышц проступает так резко, будто его не родили, а высекли из камня. На нем только легкие штаны, не мешающие движениям. В руке — двуручный меч. Огромный. Такой, который обычный воин с трудом бы просто поднял, не то что пустил в дело.

А Бальдур держит его одной рукой. Как палку.

Медленно поднимает клинок над головой и так же спокойно опускает, рассекая воздух. Свист — резкий, хищный. Следом порыв ветра. А рука у него даже не дрогнула. Потом еще раз. И еще. Он переходит от одного приема к другому без малейшей суеты, тело работает точно, жестко, как отлаженный механизм. Под кожей играет каждый мускул. Та самая сила. Та самая, что в тронном зале просто смела их врагов.

Артель смотрит не отрываясь. Потом медленно выдыхает.

— Посмотри на него — шепчет он, и в голосе у него уже не просто уважение, а почти благоговение. — Я видел многих воинов, Элара. Но такое... Нет. Он держит двуручный клинок одной рукой, будто это игрушка. Какой же он могучий воин. Для личной охраны принцессы он подходит лучше меня.

Элара тоже смотрит на Бальдура. В нем есть что-то первобытное. Величественное. И немного страшное, если честно. Но вместе с тем — надежное до странности.

— Ты тоже сильный воин — тихо шепчет она Артелю. — У тебя за плечами годы тренировок. Скорость. Ловкость.

В комнате повисает тишина. Пахнет лекарственными травами, теплом, чем-то горьким. Аэлион, до этого молча наблюдавший у окна, наконец отводит взгляд от двора. Проводит рукой по золотистым волосам, словно приводит их в порядок, и смотрит на Элару. В зеленых глазах еще мелькают остатки недавнего раздражения, но теперь в них другое. Что-то более серьезное.

Он делает шаг вперед. Движения у него вдруг становятся спокойнее, мягче.

— Элара — начинает он, и в голосе у него слышится странная, непривычная неуверенность. Он закладывает руки за спину, будто сам не до конца понимает, как вообще пришел к этой мысли. — Я мог бы стать твоим наставником. Пока вы здесь

Он выдыхает и, кажется, решается.

— Я могу научить тебя врачеванию. Не только перевязывать раны и зашивать кожу. А большему. Читать потоки энергии. Понимать эльфийские травы. Передать знания, которые собирал сам. Если ты захочешь то пока вы живете у меня, я буду учить тебя…

Он замолкает.

Ждет. Наверное, что она сейчас отмахнется. Или засмеется. Или скажет, что ей не до этого. Люди редко смотрят на эльфов просто и спокойно: либо с опаской, либо как на диковинку. А тут — взять и предложить ремесло, которое его народ оттачивал веками. Смело, да.

Элара смотрит на него во все глаза. Даже губы чуть приоткрылись от неожиданности. Она видела, что умеет Аэлион. Видела, как он вытаскивал Артеля буквально с края. Но мысль, что она сама могла бы этому научиться... ей такое в голову просто не приходило.

— Ты... хочешь учить меня? — тихо переспрашивает она.

Аэлион только кивает.

И этого хватает.

Лицо Элары постепенно светлеет, будто изнутри зажигается. Глаза вспыхивают. Она подается вперед, совсем забыв о пледе, который тут же соскальзывает с плеч.

— Да — выдыхает она. Почти как клятву. — Конечно, да. Я очень этого хочу. Всегда мечтала уметь лечить. Знать травы, понимать, что и как работает. Не стоять в стороне, пока друзья страдают, а правда помогать.

Аэлион улыбается широко, без привычной колкости. И эта улыбка совершенно меняет его лицо. Сразу ясно: он доволен. Даже горд.

Проходит несколько часов.

Солнце уже клонится к закату, разливая по небу багрянец и золото. Бальдур заканчивает тренировку и возвращается в дом. Его тяжелые шаги глухо отдаются по полу. Он входит в комнату с мечом на плече так, будто это не громадный клинок, а связка дров.

Подойдя к углу, где стоит отполированная броня, он с лязгом ставит меч рядом с металлическими пластинами. Звон стали быстро стихает. Бальдур поворачивается к остальным. Грудь еще влажная от пота, дыхание чуть тяжелее обычного, но взгляд спокойный.

— Все решено — говорит он своим низким, рокочущим голосом. — «Через пару дней, когда Артелю станет лучше, улетаем. В Санктуум.

Он делает короткую паузу.

— Аэтор, мой орел, сможет нести меня, его броню и еще максимум двоих. Больше — уже предел.

Бальдур скрещивает руки на груди и переводит взгляд с Артеля на Элару, а потом на Аэлиона. И в глазах у него появляется этот знакомый хитрый огонек.

— Ну что, Аэлион — говорит он, чуть склонив голову набок, — «песню призыва своей птахи еще не забыл?

Аэлион, сидевший на краю стола и перебиравший банки с мазями, застывает. Медленно поднимает взгляд на Бальдура. Потом на Элару. И снова на Бальдура.

— В смысле? — переспрашивает эльф, и голос у него от удивления срывается почти на фальцет. — Я лечу с вами?