Клятва меча и крови

Поздний вечер уже почти сполз в ночь. В доме густо пахнет сушёными травами, дымом и чем-то сладким — Аэлион опять варит свой успокаивающий настой в большом медном котле. Элара сидит у камина в глубоком кресле, греет ладони о кружку. Огонь потрескивает, тени бегают по бревенчатым стенам, и от этого в доме будто становится безопаснее. Хотя ещё час назад так совсем не казалось.

Артель лежит на широкой лавке у стены. Раны зашиты, мазь уже впиталась, дыхание выровнялось. С лица ушла мертвенная бледность, осталась только усталость. Тяжёлая, выматывающая.

Аэлион устроился рядом с Эларой, прямо на коврике. Вид у него уставший, но в нём всё равно есть что-то живое, светящееся изнутри. Даже сейчас. Он допивает уже пятую кружку настоя — маленькими глотками, часто, будто иначе не может. Из соседней комнаты доносится богатырский храп. Нет, правда. Как будто там спит не человек, а медведь. Бальдур наконец вырубился.

Элара смотрит в огонь, но думает не о нём. Мысли снова уносят её на пару часов назад. Она вспоминает, как Бальдур вышел из бани, стряхивая с кожи капли воды. На нём было только полотенце, туго обёрнутое вокруг бёдер. И Элара тогда просто застыла в дверях.

Она никогда не видела его таким. Без доспеха. Без этой привычной, почти каменной суровости.

Тело у него было мощное, жёсткое, будто высеченное из скалы. Но её поразило даже не это. Шрамы.

Их было слишком много.

Белые полосы, грубые рубцы, следы ожогов, укусов, старых ударов - грудь, плечи, руки, ноги. Всё в них. Будто кожа хранила память о каждой войне, через которую он прошёл. А когда он повернулся, она заметила ещё кое-что: на пояснице была татуировка. Не обычный рисунок, а какая-то сложная метка, древняя, запутанная. Совсем ей незнакомая.

Элара делает глоток чая и переводит взгляд на Аэлиона. Тот ставит пустую кружку на стол — глухо, коротко.

— Аэлион — тихо говорит она, — как вы вообще познакомились с Бальдуром?

Эльф поднимает на неё глаза. В них пляшет огонь.

— С Громом? — он усмехается. — О. Это долгая история

— Я просто... не понимаю — Элара чуть медлит, подбирая слова. — Почему он всегда такой молчаливый. С остальными - одно-два слова, если вообще заговорит. А с тобой он другой. Говорит свободно. Как будто рядом с тобой ему не нужно держать лицо

Аэлион вздыхает, откидывается назад, упирается ладонями в пол.

— Пару лет назад я пошёл в горы за травами. Там, у реки, растут редкие корни. Ну, я шёл себе, напевал что-то... и наткнулся на него. Он лежал у берега, наполовину в воде. Рыцарь. Изломанный, весь в крови. Так тяжело раненый, что любой другой уже бы умер. Доспехи смяты, кровь — ручьём

Он замолкает на миг.

— Бросить его я не смог. Разбил лагерь прямо на берегу. Три дня и три ночи почти не спал: менял повязки, прижигал раны, поил его отварами из коры и корней. Он почти всё время был без сознания, метался, бредил. А когда очнулся, первым делом попытался схватиться за меч. Которого рядом, конечно, не было. Я тогда рассмеялся ему прямо в лицо. А потом, когда он уже смог стоять, привёл сюда. И ещё месяц долечивал

Секунда тишины.

Потом Аэлион вдруг стукает кулаком по столу. Не особо грозно — скорее даже смешно.

— И знаешь, что я получил за своё благородство? — выкрикивает он. — Бесконечные неприятности. С того дня у меня с ним не было ни одного спокойного года. То он тащит меня в логово чудовища за каким-то редким цветком, а цветок, сюрприз, он чуть не сожрал меня. То мы дерёмся с монстром. То, как сегодня, среди ночи прячем беглецов и штопаем их по кускам!

Он разводит руками с таким видом, будто страшно устал от этого всего. Но в глазах у него - совсем другое. Тепло.

— Если бы я тогда, у реки, знал, чем всё обернётся... — он качает головой с нарочитым сожалением.

Берёт кружку, снова наливает настой, делает длинный глоток. Потом смотрит на дверь, за которой храпит Бальдур.

— Но я всё равно поступил бы так же — говорит он уже тише, уже с легкой улыбкой.

Элара тоже улыбается. Теперь ей понятно: за ворчанием, за этими комичными ударами по столу, за всеми жалобами прячется не раздражение. Дружба. Настоящая. Крепкая.

В доме снова становится тихо. Только треск дров. И медвежий храп из соседней комнаты.

—А татуировка? Что это за знак? Я никогда не видела таких символов — спрашивает Элара у эльфа.

В камине трещат дрова, искры срываются в воздух, по бревенчатым стенам мечутся тени. Элара не сводит с Аэлиона глаз — ждет, что он наконец расскажет про знак на пояснице Бальдура. Но эльф вдруг меняется в лице. Резко. Плечи напрягаются, золотистые глаза, обычно насмешливые, темнеют, будто их заволокло дымом.

Он слишком быстро вскакивает с ковра и идет к полке с банками сушеных трав.

— Слушай — говорит он нарочито бодро. Даже слишком. — Настой для Артеля надо бы усилить. Если сейчас не добавить корень лунного папоротника, к утру лихорадка опять подскочит. Поможешь? Нужно стебли мелко нарезать.

Элара сжимает кружку так, что пальцы хрустят. Смотрит ему в спину. Он суетится, перебирает банки, стекло звякает назойливо, взгляд упорно уходит в сторону.

Ясно.

Не настой это. Побег.

Она ставит кружку на низкий столик — глухо, с нажимом.

—Аэлион! — говорит она твердо. — Ты уворачиваешься хуже, чем Бальдур в бою. Что ты скрываешь?

Эльф замирает. Рука зависает над банкой с лунным папоротником. В комнате становится очень тихо, если не считать тяжелого храпа Бальдура из соседней комнаты. Обычно этот звук бесит. Сейчас почему-то успокаивает.

Аэлион медленно оборачивается. Плечи опускаются. Маска легкомысленного лекаря сползает, и под ней — усталость, и страх

Он возвращается к камину, садится напротив Элары, почти вплотную к теплу, и говорит уже шепотом:

— Ладно. Этот символ... это не узор. Это письмена. Очень древний язык. Мертвый. И, если честно, жуткий. Когда я ездил к родителям, в Таур’Элендил, показал похожий знак старейшине. Он долго молчал, а потом сказал: это не рисунок. Это слово

Элара щурится.

— Древний? В смысле руны первых гномов Иронхольда? Или какой-то старый диалект эльфов Эльмраэна? Я слышала, жрецы пустынных странников тоже использовали похожие знаки. Для проклятий»

Аэлион качает головой и раздраженно откидывает длинные волосы со лба.

— Нет. Гномы, эльфы... это все слишком поздно. Слишком мелко. Этот язык старше. Старше гор. Старше лесов. Он был еще тогда, когда мир выглядел совсем иначе»

У Элары по спине пробегает холодок. Она поджимает ноги под себя.

— Расскажи — тихо говорит она. — Ты же знаешь что-то

Аэлион на секунду прикрывает глаза.

— Мы с Бальдуром искали укрытие от бури в горах возле Древенора, что на севере. Нашли расщелину, ушли глубоко под землю. Там пахло пылью, камнем и... временем. Настоящим временем. Мы бродили там несколько часов, пока не вышли в зал. А в центре стоял саркофаг.

Он сглатывает.

— Не царский. Без золота, без украшений. Черный камень, гладкий, как стекло. Ни царапины. Будто его только что поставили. Хотя я готов поклясться – до нас туда никто не заходил тысячи лет.

Он ненадолго умолкает, потом продолжает:

— Бальдур, как обычно, полез первым. Любопытный болван. Я крикнул ему не трогать, но поздно – он уже коснулся камня. И тут нас ударило. Не ветром. Будто сама пещера выдохнула в нас что-то тяжелое, чужое. Бальдур рухнул сразу. Я подумал, всё, конец»

Элара слушает, почти не дыша.

— Я бросился к нему, проверял пульс. И тут он открыл глаз. Только один. Левый. И он был... черный, как смоль. Целиком. Без белка, без блика. А зрачок – красный, узкий. И он смотрел на меня с усмешкой. Понимаешь? Я сразу понял: это не Бальдур. Кто-то другой смотрел через него

Элара невольно закрывает рот ладонью.

— А знак? — шепчет она. — Татуировка? — Появилась потом. Будто ее выжгли на коже. И похожие символы были на саркофаге, а еще там было... Дай уголь!

Она молча протягивает ему обожженную палочку из камина. Аэлион берет чистый кусок бересты со стола и начинает рисовать. Медленно, уверенно. Ломаные линии, острые углы, спирали, какая-то больная геометрия — смотришь и глазам не по себе.

Сначала это просто штрихи. Потом рисунок складывается во что-то цельное.

И неправильное.

Не орнамент. Не узор. Как будто существо, сведенное в знак. Что-то многолапое, спутанное, древнее.

Элара смотрит на бересту и вдруг замирает.

— Я... видела это — выдыхает она. — Бабушка

Пальцы касаются рисунка, но она тут же отдергивает руку.

— Она рассказывала мне сказки. Очень старые. Про народ, который жил здесь до людей. До всех нас. И исчез

Элара поднимает взгляд на Аэлиона. В ее глазах дрожит огонь.

— Они поклонялись не богам неба и не богам земли. А чему-то, что жило во тьме. Тому, у кого нет настоящего имени. А называли они его...По-эльфийски это звучало бы как Гхор’нак... “Тот, Кто смотрит Из-за Края”.

В соседней комнате Бальдур вдруг ворочается, что-то невнятно бормочет и снова затихает.

Элара продолжает уже тише:

— Бабушка говорила, что это был не бог в обычном смысле. Он не благословлял. Не защищал. Он уважал только страх и силу. Всегда что-то давал тем, кто просил. Но потом забирал свое.

Аэлион перестает рисовать. Уголь ломается у него в пальцах, оставляя черную полоску на коже.

Он смотрит на дверь спальни, откуда снова доносится мирный храп Бальдура.

— Если это правда...— тихо говорит он. — Тогда знак у него на спине – не татуировка.

Он поднимает глаза на Элару.

—Это клеймо.