Второй шанс||•Саша парадеевич

Сегодня 9 мая — день, который с самого рассвета будто пропитан особым, почти волшебным светом. А всё потому, что это мой день рождения! Мне сегодня двадцать один — возраст, в котором юность ещё не отпускает, но уже настойчиво тянет к серьёзности, и от этого внутри всё трепещет: кажется, будто впереди распахнулась целая вселенная возможностей.

День рождения проходит в Испании, и даже воздух здесь сегодня какой-то особенный — тёплый, пряный, напоённый ароматом цветущих апельсиновых деревьев. Мои подруги из России прилетели три дня назад: они поселились в уютном отеле с террасой, откуда открывается вид на старый город, а Маша, как всегда, предпочла домашний уют и обосновалась у меня в гостиной, где по вечерам мы до хрипоты спорили о фильмах и пили горячий шоколад.

С утра меня разбудил звонок в дверь — настойчивый, требовательный, а следом за ним посыпались лёгкие, но упрямые стуки, будто кто-то боялся, что я не услышу. Я накинула мягкий халат, утонула ногами в пушистых тапочках и, зевая, побрела к двери.

— Кто там? — пробормотала я, протирая глаза, словно пытаясь смахнуть остатки сна. Повернула ключ, потянула дверь на себя — и замерла. На пороге стояли два самых дорогих мне человека: Ясимина и Эмма. Их лица светились, как праздничные фонарики, а в глазах плясали искорки предвкушения.

— Привет! — я улыбнулась так широко, что щёки тут же отозвались приятной, чуть колючей болью. Мы не виделись два года — целую вечность, если считать по тем дням, когда я ловила себя на том, что снова и снова прокручиваю в памяти наши общие шутки, наши секреты, наши бесконечные разговоры до рассвета. Два года назад я ездила менять загранпаспорт — всего на пять дней, но даже эти короткие мгновения рядом с ними казались подарком судьбы.

— Привет! — в унисон воскликнули они и тут же сложили руки в смешные «фонарики», как делали это ещё в детстве, когда хотели показать, что принесли с собой кусочек праздника. Я бросилась к ним, обняла обеих сразу, вцепившись в их плечи так крепко, будто боялась, что они вдруг растают, как утренний туман. Они обняли меня в ответ — так крепко, что на мгновение перехватило дыхание. Потом отпустили, переглянулись, подмигнули друг другу — и затянули нашу вечную песню:

- Heute kann es regnen, stürmen oder schneien,
Denn du strahlst ja selber wie der Sonnenschein.
Heut' ist dein Geburtstag, darum feiern wir,
Alle deine Freunde freuen sich mit dir.
Wie schön, dass du geboren bist,
Wir hätten dich sonst sehr vermisst.
Wie schön, dass wir beisammen sind,
Wir gratulieren die, Geburtstagskind! - это немецкая детская песенка мы всегда её пели на свои дни рождения

Перевод
Сегодня может идти дождь, бушевать буря или падать снег,
Ведь ты сама сияешь, словно солнечный свет.
Сегодня твой день рождения, поэтому мы празднуем,
Все твои друзья радуются вместе с тобой.
Как здорово, что ты родилась,
Иначе нам бы тебя очень не хватало.
Как здорово, что мы все вместе,
Мы поздравляем тебя, именинница !

На немецком звучит более ритмично чем на русском конечно.

Эта немецкая детская песенка была нашим ритуалом: каждый день рождения мы пели её, даже если не знали всех слов, даже если фальшивили. На немецком она звучала особенно ритмично, звонко, будто сама мелодия обнимала и согревала, и сейчас эти слова падали на сердце тёплыми, знакомыми каплями дождя.

— Спасибо, — прошептала я, снова обнимая девочек, чувствуя, как их волосы пахнут морозным воздухом и чем-то неуловимо родным. — Проходите!

Я распахнула дверь пошире, впуская в квартиру не только их, но и этот особенный день. Они разулись, оставив у порога ботинки, пахнущие вокзалами и самолётами, и прошли внутрь, оглядываясь по сторонам, будто заново запоминая каждую деталь моего маленького испанского мира.

— Тепло у вас тут, — вздохнула Эмма, стягивая свитер, и в этом вздохе слышалось столько облегчения, что я невольно улыбнулась. — У нас до сих пор холодно, для мая... — говорила Эмма

Баден‑Вюртемберг — это север Германии, и в мае там погода всего 10–15 °C, а у нас тут 20–25 °С.

—У нас вообще весна выдалась какая-то угрюмая: в марте даже минус был, представляешь?! — жаловалась Эмма

— А я накупила столько платьишек, юбочек и топиков, — затараторила Ясимина, закатывая глаза так выразительно, что мы обе рассмеялись, — а на улице — холодрыга! В это время всегда было плюс двадцать, я специально подгадывала... Ну вот что за несправедливость!

Мы смеялись, и этот смех звенел в квартире, разгоняя остатки утренней тишины.

Эмма стояла чуть в стороне, вполоборота, и свет из окна мягко ложился на её русые волосы, доходящие до лопаток, подчёркивая их тёплый оттенок. Светлая кожа, средние губы, прямой нос, тонкие брови и карие глаза, в которых сейчас плясали озорные огоньки. Её профиль был выразительно острым, словно выточенным из слоновой кости, и в нём действительно проглядывало что-то строгое, типично немецкое.

Ясимина же, напротив, казалась воплощением южной энергии: круглое лицо, волнистые тёмно‑русые волосы ниже лопаток, смуглая кожа, которая будто впитала в себя солнце десятков стран. Пухлые губы и ямочки на щеках делали её улыбку особенно заразительной, а карие острые глаза и носик с небольшой горбинкой придавали лицу ту самую неповторимую изюминку. В Германии, конечно, нет и никогда не было какой‑то одной «определённой» внешности: чаще всего немки отличаются строгими чертами лица, собранностью, сдержанностью. Из нас троих Эмма больше всего походила на классическую немку, Ясимина — меньше всех, а я... Наверное, где‑то посередине. Да и вообще, давно уже не осталось «внешности какой‑то страны»: всё перемешалось, переплелось, и даже голубоглазые блондинки давно перестали быть исключительно русской приметой.

— Мы привезли тебе подарки! — торжественно объявила Эмма, и в её голосе прозвучали те самые нотки, которые я знала с детства: нотки предвкушения и радости от того, что она может сделать мне приятно.

Это были первые подарки в этот день — и, я знала, далеко не последние. Подруги из России не стали везти подарки с собой: я заранее попросила их не забивать чемоданы, ведь мне потом пришлось бы тащить всё это обратно в Россию. Но они передали свои подарки к нам с Сашей, в квартиру, и теперь они ждали своего часа в укромном уголке.

Эмма щёлкнула замком чемодана, наклонилась, достала свёрток, аккуратно перевязанный лентой, и протянула мне с таким видом, будто вручала не просто вещь, а частичку своего сердца. Ясимина повторила её движение — и вот уже в моих руках оказались два подарка, тяжёлые не столько от веса, сколько от того смысла, который в них был вложен.

— Спасибо! И хватит стоять в прихожей, проходите на кухню, — я махнула рукой, приглашая их вглубь квартиры.

Мы прошли в гостиную, где на диване, свернувшись калачиком, сладко спала Маша. Её дыхание было ровным, спокойным, а на губах играла едва заметная улыбка, будто даже во сне она была счастлива просто быть здесь, рядом. Понятное дело: если у нас в Испании сейчас без пятнадцати шесть (кстати, как и в Германии), то в России — без пятнадцати пять. И я бы тоже с радостью продлила этот сон ещё хотя бы на часок.

— Ой, я совсем про неё забыла! Пойдёмте на кухню, а чемоданы пока оставьте тут, — предложила я, и мы тихо, стараясь не шуметь, проскользнули мимо спящей Маши.

На кухне я достала кружки . Включила кофемашину: она заурчала, зашипела, наполняя комнату густым, бодрящим ароматом свежемолотого кофе. Потом достала круассаны — не сладкие, обычные, идеально подходящие для сэндвичей. Сделала аккуратный надрез, положила внутрь хрустящий листик салата, ломтик ветчины, кружочек помидора и кусочек сыра — и отправила в микроволновку. Через пару минут по кухне поплыл тёплый, уютный запах горячего хлеба и расплавленного сыра.

Я раздала всем по круассану и чашке кофе, и мы принялись есть, запивая каждый кусочек горячим напитком, и в эти минуты казалось, что ничего вкуснее в мире просто не существует.

— А Ной и Лукас прилетят? — спросила я, откусывая кусочек круассана.

— Вообще должны, но к самому мероприятию, — ответила Ясимина, задумчиво помешивая ложечкой кофе.  С Баден‑Вюртемберга до Барселоны лететь всего два часа. Знаешь, если бы я жила в Германии, я бы, наверное, летала в Баден на выходные  просто чтобы посидеть вот так, поболтать, съесть горячий круассан и посмотреть, как солнце садится над морем.

— Вообще у меня для тебя сюрприз, — неожиданно тихо произнесла она и подняла левую руку. На безымянном пальце красовалось изящное кольцо, в котором играли отблески кухонного света. В Германии до самой свадебной церемонии кольцо носят на левой руке, а потом меняют на правую — и этот маленький культурный штрих вдруг сделал момент ещё более значимым.

— Почему ты не сказала?! — воскликнула я и снова бросилась обнимать её, не в силах сдержать слёзы радости, которые неожиданно навернулись на глаза.

— Будешь моей подружкой невесты? — спросила она, глядя на меня так, будто от моего ответа зависело что‑то невероятно важное.

— Конечно! Ещё спрашиваешь! — я обняла её ещё крепче, чувствуя, как внутри разливается тепло, такое сильное, что оно, казалось, могло согреть весь мир.

Эмма была моей лучшей подругой — той самой, с которой мы прошли через всё: от детских шалостей до взрослых разочарований. Раньше я иногда задумывалась, кто для меня важнее — Таня или Эмма, но после той недавней ссоры, которая, пусть и не была совсем уж свежей, всё же достаточно сильно расколола нашу дружбу, я вдруг поняла: когда я начинаю мысленно подбирать слова, прежде чем что‑то рассказать Тане, это уже знак. С Эммой всё было иначе: мы дружили с пелёнок, наши бабушки были близкими подругами, отцы тоже дружили, и с тех пор мы шли по жизни рядом, будто сами судьбы сплели наши дорожки в одну. Потом к нам присоединился Ной — он был с нами лет с трёх, и какое‑то время мы были неразлучным трио, никого не подпускали к себе, берегли свою маленькую вселенную. С Эммой мы одного возраста, а вот Ясимина младше нас по полтора года, а Ной наоборот старше на год, а самый старший Лукас, аж на два года. Ясимина и Лукас присоединились чуть позже, примерно перед моим отъездом, и теперь друзья из Германии стали для меня почти родными — как братья и сёстры. Но Эмма... Эмма была чем‑то большим, чем сестра. Она знала все мои тайны, каждую мелочь, каждую глупую обиду и каждую большую мечту. И даже на расстоянии, когда нас разделяли тысячи километров, я всё равно рассказывала ей обо всём в тот же день, будто только её голос мог превратить хаос в порядок. И теперь, узнав, что она выходит замуж, я была счастлива так, как, наверное, не была счастлива ещё никогда. Пусть я знала её жениха только онлайн, но в этот момент мне казалось, что я уже люблю его — просто за то, что он делает Эмму такой сияющей.

— А Джонс приедет? — спросила я. — Я бы хотела с ним познакомиться.

— Он остался в отеле, — кивнула Эмма. — Сразу поехал туда, а мы из аэропорта сразу к тебе. Не могли ждать ни минуты.

Мы болтали без умолку, перескакивая с темы на тему: о погоде, о подарках, о планах на вечер, о старых воспоминаниях и новых мечтах. Наш разговор лился, как быстрая речка, переливаясь через края, и в какой‑то момент мы даже разбудили Машу.

Маша, конечно, знала и Эмму, и Ясимину — они давно стали частью нашей общей истории. Но она не так сильно любила Германию, как я: у неё было много друзей в России, в Иванове, а в Бадене друзей почти не было. Она дружила с моими друзьями, всегда была частью нашей компании, и иногда мы даже тихо друг другу завидовали: я — тому, что у неё есть целая жизнь в Иванове, с её старыми школьными друзьями и уютными кафе, где все знают её по имени; она — тому, что у меня есть друзья в Бадене, с которыми можно болтать на смеси языков, смеяться над одними и теми же шутками и чувствовать себя дома.

Эмма подарила мне фен‑выпрямитель от Dyson — тот самый, о котором я давно мечтала и о котором столько раз упоминала в разговорах, будто надеясь, что кто‑нибудь наконец услышит. Я часто выпрямляла волосы, и именно такой прибор был мне нужен: не просто фен, а настоящее чудо техники, которое могло укротить даже самые непослушные пряди.

А подарок от Ясимины — сумка и юбка от Burberry с их самым узнаваемым узором Burberry Check: бежевая клетка с чёрно‑белыми и красными полосками, которая стала уже не просто принтом, а символом стиля, элегантности и лёгкой ностальгии по чему‑то классическому и вечному.

После примерно пяти часов разговоров, когда солнце уже поднялось высоко и залило комнату золотистым светом, девочки собрались ехать в отель, чтобы подготовиться к празднованию. Вечеринка должна была начаться через шесть часов, а мне нужно было быть там через пять — и я надеялась, что этих пяти часов мне хватит, чтобы превратиться из уютной домашней девушки в настоящую именинницу.

Когда они уехали, я принялась за дела: помыла посуду, прислушиваясь к тихому звону чашек и плеску воды; сходила в душ, позволяя тёплой воде смыть остатки утренней сонливости; помыла голову, вдыхая аромат своего любимого шампуня, который пах цветами и морем; прибралась дома, расставляя вещи по местам и будто подготавливая пространство к чему‑то особенному; отпарила платье, наблюдая, как складки расправляются, словно ткань тоже готовилась к празднику.

И только потом я начала собираться. Сначала — макияж. Тени в приглушённой розово‑бежевой гамме с лёгким шиммером мягко легли на веки и плавно растушёвались к складке, создавая деликатный сияющий эффект без резких границ. Во внутреннем уголке я поставила светлый акцент — он визуально раскрыл взгляд, сделал его более распахнутым и свежим и так же стрелка коричневыми тенями которая подчеркивала мои зелёные глаза. Ресницы я подчёркнула тушью, скулы оформила тёплыми нюдовыми румянами, а губы накрасила в приглушённом розово‑бежевом оттенке с сатиновым финишем. Тон кожи получился ровным, с деликатным сиянием, будто я только что вернулась с прогулки по морскому берегу. Образ вышел утончённым, нежным, идеально подходящим для торжества.

Потом я сняла полотенце с головы, достала новый фен‑выпрямитель — подарок Эммы — и начала вытягивать волосы, чувствуя, как каждая прядь становится послушной, гладкой, шелковистой. Затем уложила волосы в мягкие объёмные волны: локоны ниспадали свободными прядями, создавая расслабленный, но элегантный образ. Волосы у лица я аккуратно убрала назад невидимками, маленькой щёточкой с гелем для укладки убрала непослушные прядки, а затем выпустила к лицу две лёгкие пряди и накрутила их — они мягко обрамляли лицо, открывая линию шеи и плеч. Волны выглядели естественными, без жёсткой фиксации, с плавными изгибами по всей длине, будто ветер сам уложил их так, как нужно.

Платье, подаренное агентством к дню рождения, ждало своего часа — кутюрное платье ORLA GOWN в эстетике высокой моды. Оно стоило целое состояние — я даже не хотела узнавать точную цену, зная, что это точно больше, чем я зарабатываю за несколько месяцев.

Наряд был силуэта «принцесса»: корсетный лиф без бретелей и пышная юбка А‑силуэта из гладкой ткани кремово‑белого оттенка, которая переливалась при каждом движении. Главная декоративная деталь — объёмная цветочная аппликация на корсете: она была собрана из элементов, напоминающих лепестки или чешуйки, в пастельной гамме — от сине‑бирюзового и нежно‑розового до бежево‑жёлтого, с акцентным пудровым пятном в центре. Эта аппликация тянулась от лифа до начала юбки, словно цветочный ручей, и придавала платью сказочную, почти нереальную красоту.

К платью я надела длинные полупрозрачные перчатки в стиле оперных: они доходили примерно до середины предплечья и были выполнены из тонкой сетчатой ткани. По всей поверхности шла изящная вышивка или бисерная отделка — мелкие элементы создавали ажурную фактуру и перекликались с цветочной аппликацией на корсете, будто продолжая её узор.

Босоножки Jimmy Choo оттенка слоновой кости (ivory) на шпильке стали завершающим штрихом: модель украшали кружевная аппликация с цветочным узором и крупная декоративная жемчужина в центре мыса. Тонкие ремешки изящно обрамляли стопу и фиксировались на щиколотке, подчёркивая утончённый силуэт.

Из украшений я выбрала серьги в стиле «капля»: сверху — круглый прозрачный камень, снизу — крупный каплевидный с яркой огранкой. К ним подошла цепочка из прозрачных камней с огранкой: она была украшена камнями каплевидной и овальной формы, а в центре красовалась крупная подвеска‑капля, которая притягивала к себе свет и рассыпала его вокруг мелкими искрами. Впервые за долгое время я сняла Сашину подвеску и из этого же набора надела кольцо в стиле капли — будто хотела начать этот день с чистого листа, оставив прошлое там, где ему и место.

С собой я взяла в подарочном пакете белый узорчатый жакет с золотыми пуговицами — на случай, если вечером станет прохладно и ветер с моря принесёт с собой лёгкую свежесть.

Приедет ли Саша, я не знала. Он сказал: «Посмотрим», и с тех пор от него не было ни ответа, ни привета. Если он собирался приехать, то уже давным‑давно должен был быть в самолёте, и каждая минута молчания отзывалась внутри лёгкой тревогой, смешанной с надеждой.

Наконец я вышла в прихожую, где меня уже ждала Маша. На ней было короткое облегающее платье цвета «Тиффани» с драпировкой на юбке в виде волн; на юбке также была имитация броши, которая как бы собирала ткань, придавая силуэту дополнительную динамику и изящество.

— Вау! Ты прекрасна! — воскликнула Маша, широко распахнув глаза, в которых тут же заплясали восторженные огоньки. — Покрутись!

Я медленно повернулась, чувствуя, как юбка чуть приподнимается, обнажая босоножки, как волны волос мягко скользят по плечам, как каждый элемент образа живёт своей жизнью, но вместе они создают что‑то целое, особенное.

— Спасибо, ты тоже очень красивая, — улыбнулась я, доставая из шкафа свой клатч молочного цвета с кружевной вышивкой, золотой окантовкой и золотой цепочкой — он был лёгким, но таким нарядным, что он был лёгким, но таким нарядным, что казалось — стоит только коснуться золотой цепочки, и она тихонько звякнет, как крошечный колокольчик, возвещая: праздник начинается.

— Ну что, летс гоу! — я махнула рукой, стараясь скрыть лёгкое волнение, которое щекотало где-то под рёбрами, и тут же рассмеялась над собственной фразой — она прозвучала нарочито бодро, будто я пыталась убедить не только Машу, но и себя, что всё будет идеально.

Мы вышли на улицу, и тёплый испанский воздух тут же окутал нас, как мягкое одеяло. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая фасады домов в золотисто‑медовые тона, а узкие улочки, ещё недавно такие сонные, теперь будто проснулись и задышали в такт нашему предвкушению. Такси ждало у обочины — водитель, пожилой мужчина с добрыми глазами, кивнул нам и распахнул заднюю дверь, словно сам был частью этого вечера, его гостеприимным проводником.

Пока машина плавно скользила по городу, я смотрела в окно, ловя отражения витрин и мелькающие силуэты прохожих. В груди всё сильнее разрасталось то самое чувство, когда понимаешь: день особенный, и даже воздух сегодня пахнет чуть иначе — ванилью, морем и чем‑то неуловимо праздничным.

Маша болтала без умолку, то и дело поправляя складки своего платья цвета «Тиффани», и в её голосе слышалось столько энергии, что мне становилось спокойнее: если она так уверена, что всё будет здорово, значит, так и будет.

Я сняла веранду ресторана на берегу моря — не просто уголок, а всю просторную террасу, будто хотела собрать этот день в одном месте, где небо встречается с водой. Здесь было всё, что нужно для идеального праздника: большой стол, накрытый белоснежной скатертью, которая струилась, как шёлковая волна; уютный танцпол, где доски ещё хранили тепло дневного солнца; и маленькая сцена, на которой позже должен был выступить местный квартет — я договорилась, чтобы они сыграли пару наших любимых песен.

Гостей у меня было двадцать человек — если всё-таки приедет Саша, я двадцать первая в этом тёплом кругу. Вид с веранды открывался такой, что дух захватывало: бескрайнее море, переливающееся всеми оттенками лазури, и стройные пальмы, чьи силуэты чернели на фоне закатного неба, словно вырезанные из тёмного бархата. Тёплый бриз доносил до нас солёный запах моря и лёгкий аромат цветущей бугенвиллеи, который смешивался с запахом свежих цветов и предвкушением праздника.

Кстати, Саша уже сделал мне подарок — оплатил моим родителям билеты и отель на три дня. Они прилетели сегодня в обед, и я до сих пор не могла поверить, что они здесь, рядом, что этот день станет не только моим, но и нашим общим праздником.

Первыми пришли девочки из России — они явились чуть раньше, будто боялись пропустить хоть мгновение.

— Привет! — я подбежала к ним, чуть приподнимая подол платья, чтобы не споткнуться на деревянных досках веранды. Ветер тут же подхватил лёгкие складки ткани, и на секунду мне показалось, что я лечу.

— С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ! — они прокричали в один голос, и этот дружный крик эхом прокатился над морем, смешавшись с криками чаек.

— Спасибо! — я рассмеялась, чувствуя, как внутри всё трепещет от счастья.

— А ну-ка покрутись, именинница! — крикнула Ира, и я, широко улыбаясь, закружилась вокруг своей оси. Платье взметнулось, обнимая меня воздушным облаком, а ветер ласково тронул волосы, будто тоже поздравлял.

— Красавица! — прошептала Вероника, глядя на меня с такой нежностью, что у меня на глаза навернулись слёзы.

— Ну, невеста, где жених? — поддразнила Таня, хитро прищурившись.

Я рассмеялась, но в этом смехе слышалась лёгкая нотка тревоги:

— Сама не знаю, ни ответа, ни привета от жениха. Поможете? А то тут официанты совсем не успевают.

— Конечно, поможем! — они тут же положили свои сумочки на ближайший стул и, засучив рукава, бросились помогать. Пока мы вместе носились между столами, расставляя бокалы и проверяя, всё ли готово, пришли Лора и Бель.

— Привет! — я подошла к ним, чувствуя, как сердце радостно подпрыгивает при виде знакомых лиц.

— Поздравляем! — Дот протянула мне подарок в аккуратной коробке, перевязанной лентой цвета морской волны. Долорес мы теперь называли сокращённо — Дот, и это имя так прочно прилипло к ней, что даже родители иногда звали её так.

— Спасибо большое! — я крепко обняла её, вдыхая знакомый запах её любимых духов — лёгкий, цветочный, с нотками ванили.

— А это от меня, с днём рождения! — Бель тоже протянула мне небольшой свёрток, и я обняла и её, чувствуя, как эти объятия собирают меня по кусочкам, возвращая ощущение дома.

— И тебе спасибо! Проходите, знакомьтесь. Это мои подруги из России. Они не все так хорошо понимают английский, если что, переведу, — я провела их к девочкам, и они тут же начали знакомиться, смеясь и жестикулируя, будто слова были лишними.

Дальше пришли девочки из Германии, а потом и Луис.

— Привет, — я подошла и обняла его, стараясь, чтобы улыбка выглядела искренней.

— Привет, это тебе, — он протянул букет из розовых роз и хризантем, украшенных нежными веточками гипсофилы, а следом — подарочный пакет. Он наклонился и чмокнул меня в щёку. Я криво улыбнулась, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Спасибо, но у меня аллергия на розы. Конечно, не сильная, но если я с ними посижу часов пять, то распухну до колобка, — я поджала губы, стараясь не звучать резко.

— Ой, извини, я не знал, — он опустил глаза, и в его взгляде мелькнуло искреннее сожаление.

— Я вроде говорила, — тихо сказала я и тоже опустила глаза. — А вот помнишь, ты спрашивал, почему я с Сашей? Он перед тем, как подарить цветы, спросил, какие у меня любимые, и с первого раза запомнил, что у меня аллергия на розы, и даже запомнил, что на кустовые аллергии нет.

Мы посмотрели друг на друга, и в этом молчании повисло столько невысказанного, что воздух будто стал гуще.

За этот месяц они с Матео за мной приударили, и мне было это неприятно. Я говорила им сотни раз, чтобы от меня отстали, но слова будто пролетали мимо. Цветы они дарили не раз, а розы — особенно часто. В первый раз я не сказала про аллергию и сразу выкинула букет, во второй — сказала, и Матео понял, начал дарить другие цветы. А Луис не запомнил и продолжал дарить свои розы. И каждый раз, когда я говорила, что мне неприятно, они будто не слышали, и от этого становилось горько.

— Проходи, — я махнула рукой, и тут за спиной Луиса заметила Матео.

— Привет, — сказала я сразу же, как только Луис отошёл. Матео приблизился, и в его улыбке было что-то спокойное, не такое навязчивое, как у Луиса.

— С днём рождения! Прекрасно выглядишь, — он смотрел на меня без напора, просто с искренним восхищением.

— Спасибо, — я улыбнулась, и на этот раз улыбка получилась настоящей.

— Это тебе, — он протянул букет из белых гортензий и кустовых нежно‑розовых роз, а следом — маленькую коробочку, скорее всего, с ювелирным украшением.

— Спасибо, проходи, — я указала ему на стол, и тут, за его спиной, увидела свою семью.

— Саша! — на меня бежал Ваня, а за ним — Миша.

— Привет, мои хорошие! — я обняла их обоих, а потом потрепала за волосы, а Ваню подняла на руки.

— Вот это ты вырос! — я обхватила его рукой под попу, а он крепко обнял меня за шею. Ваня, кстати, пошёл в меня — такой же маленький, худой и шустрый, какой я была в его возрасте.

Ко мне подошли родители.

— С днём рождения, — сказали мама и папа в унисон, и в их голосах слышалось столько любви, что у меня снова защипало в глазах.

— Спасибо, — я улыбнулась так широко, как могла, стараясь удержать слёзы.

— Ты же моя принцесса, — папа поцеловал меня в щёку. — Для букета у тебя, походу, места нету, — он кивнул на Ваню, которого я всё ещё держала на руках.

— Вот мой букет, дети — цветы жизни! — папа протянул огромный букет из жёлтых, белых и зелёных нарциссов — моих любимых цветов с самого детства. Один раз в четыре года папа спрашивал, какие мне цветы нравятся, и я всегда отвечала: «Нарциссы». И с тех пор на каждый мой день рождения он дарил мне именно их. Нарциссы - это цветы которые может дарить только папа, другим это делать запрещалось.

Я поцеловала папу в щёку, чувствуя, как его щетина слегка царапает кожу, и от этого стало ещё теплее.

— С днём рождения, доченька, — сказала мама и протянула мне пакет, а потом поцеловала в щёку. С мамой мы недавно помирились — примерно полгода назад. И теперь, когда она произносила эти слова, в них не было ни напряжения, ни неловкости, только чистая, светлая любовь.

Я прошла к нашему столу, чувствуя, как под ногами слегка пружинят доски веранды, будто сама земля радовалась вместе со мной.

— Знакомьтесь: моя мама — Перил, мой папа — Керем, мои братья — Миша и Ваня, — я улыбнулась и усадила Ваню на стул, который тут же заскрипел под его нетерпеливым ёрзаньем.

Мы все сели за стол, хоть ещё и не все пришли, но опоздавших мы ждать не будем. Лукас и Ной должны были прилететь к пяти, но пока доедут, уже и шесть будет. Мы сидели за столом, кушали, любовались видом, разговаривали и делились тем, что произошло за это время. Знаете, это так необычно, когда за столом сидят представители четырёх стран — конечно, Англию представляет всего один человек, но если считать мою маму за турчанку, то вообще пять. И все мы нашли общий язык, будто сама жизнь решила показать мне, что границы существуют только на картах, а не в сердцах. Общались мы на смешанных языках, кто-то вообще жестикулировал, кто-то говорил на Английском, но слова родного языка проблескивали, только Бель говорила на чистом хорошем Английском.

За спинами девочек я вдруг увидела Ноя и Лукаса. Я встала, чувствуя, как земля будто слегка качнулась под ногами от волнения, и побежала к ним. Обоих обняла за шею и поцеловала в щёки — сначала Лукаса, потом Ноя. А они обняли меня в ответ так крепко, будто хотели передать мне всю ту энергию, которую накопили в дороге и также они поцеловали меня в щеку.

— Привет, я так рада вас видеть! — я отпустила их и чуть отстранилась, чтобы разглядеть получше.

— Привет, поздравляем, — сказал Ной и протянул мне букет прекрасных бело‑розовых астромерий и подарочный пакет.

— Спасибо большое! — я взяла букет и подарок, чувствуя, как пальцы слегка дрожат от счастья.

— Привет, с днём рождения, — сказал Лукас и протянул букет белых дельфиниумов и розовых диантусов. — Долго вспоминал, на что у тебя аллергия.

— Спасибо, Лукас! Ну, рассказывайте, как у вас дела. Спрошу по очереди. Ной, иди, а я с Лукасом поговорю, — Ной пошёл к столу, а мы с Лукасом отошли в сторону, туда, где шум волн заглушал лишние звуки и оставлял только наши голоса.

— Рассказывай, а то сейчас к столу подойдём — не дадут поговорить.

— Да у меня всё хорошо. У тебя как?

— Цвету и пахну! А как Мело, почему не приехала? Или у вас что‑то случилось? — Мело — девушка Лукаса. Вообще на личном фронте у Лукаса всегда было непросто. Сначала ему нравилась Эмма, а Эмме он не нравился. Потом, когда Эмме он начал нравиться, он уже разлюбил её, потому что встретил Лайлу. Эмма недолго горевала — ей почти всё равно было. А вот Лайла оказалась той ещё штучкой: она встречалась с ним год и почти всё это время изменяла. Он долго отходил от неё.

— Да всё хорошо, она просто не смогла. Вообще думаю над предложением, но сначала пусть Эмма свадьбу сыграет, — Лукас улыбнулся, и в этой улыбке было столько надежды, что я невольно заулыбалась в ответ.

— Буду ждать! А как миссис Кейт и мистер Карл? — это родители Лукаса.

— Да всё хорошо у нас. Вот что забыл рассказать: Лили родила девочку, — Лили — сестра Лукаса.

— Правда?! Я так рада за неё! Как назвали?

— Назвали Пеппер. Я её сокращённо называю Пепа, а Лили ругается: «Она тебе не Свинка Пеппа!» — говорил Лукас, улыбаясь так, что в уголках глаз собирались маленькие морщинки.

— Поздравляю, дяденька ты теперь! Ладно, пойду с Ноем поговорю, а то он как будто похоронил кого‑то, — Лукас пошёл к столу, а я позвала Ноя.

— А теперь говори по порядку, что случилось, — сказала я сразу, как только он подошёл.

— Всё та же песня, — вздохнул Ной. У него была сложная ситуация: он был влюблён в Ясимину уже года три‑четыре, но никак не мог признаться. А Ясми сама не знала, чего хочет: вроде нравится, а вроде и нет. Я никогда не говорила ей, что она нравится Ною, — просто спрашивала, нравится ли он ей.

— А что на этот раз?

— Понимаешь, я не знаю, что это. Вот она сейчас с этим Бенером... Я смотрю, и сердце разрывается, а сказать не могу.

Бенер — очередной парень Ясми. У кого у кого, но у неё парней всегда было много.

— Признался бы уже. Поверь, она не отошьёт, мне так кажется. Попробуй уже.

— Постараюсь. Вообще я боюсь, что после того, как я признаюсь, мы начнём встречаться, потом расстанемся, и всё — нашей дружбе конец.

— Так жить тоже нельзя. Расскажи. Даю тебе месяц, потом сама расскажу, — я посмотрела на него строго, но с улыбкой, чтобы он понял: я не шучу.

Он улыбнулся, и эта улыбка была такой робкой, что мне захотелось его снова обнять.

— Вот теперь зафиксируй улыбку и в пляс! — я щёлкнула его по плечу, как делала это сто раз до этого, и он послушно кивнул.

— А где твой Саша? Тоже так? Познакомлю хоть.

— Саша? Сама не знаю. Он сегодня ничего не писал. Если он и прилетит, то уже должен быть тут, ну или только в аэропорту. Ладно, проходи, — я повела его к столу, чувствуя, как надежда и тревога сплетаются внутри в тугой узел.

А я всё ещё надеялась, что Саша всё‑таки приедет. Что вот-вот раздастся звонок, или я увижу его силуэт на фоне заката, или он просто появится из‑за угла, как в самых красивых фильмах, и скажет: «Прости, задержался, но я здесь». И этот день станет ещё светлее.