Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Робингуд
— Ну что, чего сидим, будто приклеенные к дивану? Та пошли плясать! — воскликнула Ясми, её глаза вспыхнули озорным огнём, а голос прозвенел, как звонкий колокольчик. Она резко встала, схватила Иру и Лору за руки и потянула за собой, словно вихрь, увлекающий за собой всё на своём пути. Остальные, заразившись её энергией, тут же поднялись, будто невидимая волна прокатилась по комнате. И вот уже все двинулись к танцполу — кто-то вприпрыжку, кто-то чуть медленнее, но с той же искрой в глазах. Лишь немногие остались сидеть на диване, утопая в его мягких подушках, — но практически все девочки, подхваченные общим порывом, пошли за Ясми.
Музыку сделали громче — басы задрожали в груди, ритм ворвался в кровь, и пространство будто ожило. Все бросились в танец: кто-то кружился, раскинув руки, кто-то отбивал ритм ногами, а кто-то просто покачивался, растворяясь в звуках. Мои родители, Луис и Матео, остались сидеть, словно два неподвижных острова посреди бушующего моря веселья. Рядом с ними застыл и жених Эммы — он смотрел на эту круговерть с лёгкой улыбкой, будто наблюдая за чем-то далёким и почти нереальным. Из девочек все, без исключения, ушли в танец — их платья развевались, смех звенел, а глаза сияли. Лишь Ной и Лукас стояли в стороне, прислонившись к стене, — они наблюдали за этим хаосом с каким-то спокойным любопытством, будто были здесь не участниками, а случайными свидетелями чужого праздника.
— Это нужен танец коронный от именинницы! — крикнула Лора, подталкивая меня в центр, её голос перекрыл даже музыку. Я рассмеялась — короткий, звонкий смешок, который тут же утонул в общем шуме. Вышла к центру, закрыла на мгновение глаза, прислушиваясь к ритму, который пульсировал в воздухе, и начала импровизировать. Движения рождались сами собой — то плавные, как течение реки, то резкие, как вспышка молнии. Девочки стояли вокруг, хлопали в такт, выкрикивали ободряющие слова, и их аплодисменты звучали для меня громче любой музыки.
И вот, пока я танцевала, за спинами девочек мелькнуло знакомое лицо. Эти белые волосы — даже в полумраке танцпола они казались светящимися. Кстати, с последней встречи он постригся — теперь волосы лежали коротко, аккуратно, подчёркивая резкие черты лица. Я застыла на мгновение, время будто растянулось, превратившись в тягучую паузу.
- Саш что случилось - спросила Таня
- да что ты замерла все движения забыла? - спрашивала Мирослава
- так понятно почему она замерла - Ира кивнула в сторону Саши
- это кто? - спросила Бель
- я не знаю но он симпатичный - говорила Ясми
- это Саша? - спросила Эмма, а девочки которые знали ей кивнули. Я ототвинуда девочек со своего пути и сорвалась с места и побежала к Саше.
Подбежала, обхватила его за шею, запрыгнула, и он тут же подхватил меня за талию, будто мы репетировали этот момент тысячу раз. Я обняла его ногами, прижалась всем телом, и мы поцеловались. Этот поцелуй... он был единственным, о чём я мечтала все эти пять месяцев, долгих, тягучих, наполненных тоской и ожиданием. Потом он опустил меня, и я, немного смущаясь, поправила платье, разглаживая складки дрожащими пальцами, и посмотрела в его глаза — в них плясали те же искры, что и в воздухе вокруг.
— Боже, как я скучала по тебе, — прошептала я, и голос мой дрогнул, выдавая всю ту бурю чувств, которую я пыталась удержать внутри.
— А при чём тут Боже? — рассмеялся он, и этот смех, тёплый и родной, окутал меня, как старое одеяло. Я снова обняла его и поцеловала — коротко, но так, будто хотела вложить в этот поцелуй все слова, которые не могла произнести. — Ты прекрасно выглядишь, — добавил он, глядя на меня так, будто видел впервые.
— Спасибо, — я скрестила руки за его шеей, чувствуя, как мир вокруг становится чуть меньше, а он — чуть больше, и всё остальное перестаёт иметь значение.
— Так, ладно, смотри, — он отпустил меня, и я сделала шаг назад, чувствуя лёгкую пустоту там, где только что были его руки. Он повернулся и протянул мне корзину с пышной композицией цветов. Корзина была из натурального плетения, её узор из белых бусин переливался в свете ламп, придавая оформлению изысканную хрупкость. А цветы... они возвышались ярусами, словно маленькая гора из лепестков: нежно‑розовые ранункулюсы, похожие на крошечные облака, объёмные бутоны пионов, которые хотелось потрогать, чтобы убедиться в их реальности, воздушные соцветия гортензии, лёгкие, как дыхание, хризантемы, похожие на пушистые помпоны, белые дельфиниумы, устремлённые вверх, и мелкие декоративные цветы, рассыпанные между ними, как звёзды. Среди зелени прятались выразительные листья, в том числе антуриум — его глянцевые лепестки добавляли композиции дерзкий акцент. Пастельная гамма — белый, кремовый, пудровый, нежно‑розовый — делала букет лёгким, почти невесомым, но в то же время невероятно богатым.
— Спасибо большое, — выдохнула я, и в груди что-то сжалось от этой красоты и от того, сколько внимания он вложил в каждый цветок.
Саша снова повернулся к сумки с которой он приехал — видимо, сразу из аэропорта, даже не заходя домой.
— Это тебе с днём рождения, — он протянул коробочку Cartier, и её лаконичный дизайн резко контрастировал с буйством цветов.
Я посмотрела на надпись, и глаза мои, наверное, действительно полезли на лоб — так сильно они расширились от удивления.
— Правда? — я стояла, застыв, как статуя, не в силах поверить в происходящее.
— Правда, открывай, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что оно могло бы растопить лёд.
Я открыла коробочку и увидела модель часов Cartier Crash — одну из самых узнаваемых и артистичных в линейке французского дома Cartier. Асимметричный корпус — эта характерная «деформированная» форма, которая словно бросала вызов привычным представлениям о красоте, отсылала к сюрреализму. Её часто сравнивали с «тающими» часами на картине Сальвадора Дали «Постоянство памяти», и сейчас, глядя на эти часы, я будто видела, как время теряет свою жёсткость, становится текучим, податливым. Контур был намеренно искажён: он сужался на концах и изгибался посередине, создавая иллюзию движения. Циферблат кремово‑белого оттенка с чёрными римскими цифрами казался почти хрупким, а из‑за нестандартной геометрии корпуса цифры слегка искажались и наклонялись, подстраиваясь под причудливые изгибы. Безель был инкрустирован бриллиантами — они мерцали, как крошечные звёзды, добавляя модели ювелирную выразительность. Ремешок светло‑розового цвета с фактурой под крокодиловую кожу выглядел одновременно роскошно и нежно, а аккуратная прострочка и лаконичные крепления подчёркивали премиальность исполнения. Я знала, что такие часы стоят от 500 000 до 1 500 000 рублей, и от этой мысли у меня перехватило дыхание.
— Саша, они же такие дорогие! — мой голос дрожал, смешиваясь с восторгом и лёгким ужасом от такой щедрости.
— Ну ты же такие хотела! — он пожал плечами, будто речь шла о чём-то обыденном, а не о сокровище, которое могло бы украсить витрину музея.
Я улыбнулась, чувствуя, как глаза наполняются слезами, и обняла его крепко-крепко, так, что, наверное, чуть не выдавила из него весь воздух, а потом поцеловала — долго, искренне, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность и любовь.
— Спасибо... Ну ты и так мне сделал подарок — привёз родителей, да ещё и сам приехал, — я чуть отпустила его, но не отстранилась, а просто посмотрела в глаза, чтобы убедиться, что это не сон.
— Это не всё, — он достал телефон, открыл что-то на экране и протянул мне.
— Что там? — я потянулась, пытаясь заглянуть в экран, моё любопытство было почти осязаемым.
— Смотри, видишь этого мальца? Так вот, в июне я его заберу домой — как раз к твоему приезду, — на фото был щенок породы кавалер Кинг Чарльз спаниель рубинового окраса. Его шерсть казалась бархатной даже на снимке, а глаза были огромными и доверчивыми. — Ему сейчас полтора месяца, а когда мы его заберём, ему будет два с половиной или три месяца — там как получится, — добавил Саша, и в его голосе слышалась та же нежность, с которой он говорил о цветах и часах.
Я прикрыла рот руками, и слёзы наконец пролились — но это были слёзы радости, чистые и светлые.
— Саша! — я снова обняла его, уткнувшись в плечо, вдыхая знакомый запах, который был для меня дороже любых духов. — Я тебя обожаю! А куда мы его денем? Я же в Барселоне...
— Я ему сделаю все документы, и ты его заберёшь, — он говорил так уверенно, будто не было никаких преград, никаких расстояний и сложностей.
Я поцеловала его раз десять, наверное, не в силах остановиться, а потом рассмеялась сквозь слёзы.
— Как ты там хотела его назвать? — спросил он, вытирая мои слёзы большим пальцем.
— Робингудом, — я снова рассмеялась, немного смущённо, потому что это имя я придумала лет пять назад и до сих пор хранила его в секрете, как маленькую мечту. Саша тоже рассмеялся, и этот смех звучал как музыка.
— Пошли, Саш, за стол — с родителями познакомлю. Хоть они уже и через час уедут, — мы прошли к столу, и он сел, а я подошла к Лоре, чувствуя, как внутри всё ещё трепещет от счастья.
— Лора, ну что там — я наклонилась к ней, понизив голос, хотя шум вокруг всё равно заглушал любые слова, Дот подслушивала, разговор Луиса и Матео, когда я была с Сашей. Лора знает про их чувства я ей рассказала, потому что не могла скрывать, Бель я не говорила, потому что девочка она взрывная и я не знала что она может со мной сделать, и да Долорес после моих рассказов о Луисе, он ей с этого разонравился. Она сказала что он какой-то странный не понимающий и не внимательный, и она была права
— Да, слушай, короче, сначала они такие: «Кто это, кто это?» — Лора передразнила их, и в её голосе слышалась лёгкая горечь. — Потом, когда вы поцеловались, они поняли, что это Саша. Дальше Луис говорит, типа: «И что она в нём нашла, в этом белобрысом?» А Матео отвечает: «Сам не знаю». Дальше они сидели и обсуждали его — обсуждали букет, обсуждали подарок, обсуждали твою реакцию и всё такое. Кстати, что он тебе подарил? — она посмотрела на меня с любопытством, смешанным с лёгкой завистью.
— Он мне подарил часы Cartier Crash и собаку, которую я давно хотела, — прошептала я, и даже в этом шёпоте чувствовалась гордость.
— Афигеть! — Лора широко раскрыла глаза, а потом вздохнула. — А кстати, Матео и Луис сказали, что ты была рада только Саше и что они сюда зря пришли. И то, что всех в щёку поцеловала, кроме них, и то, что ты слишком рада для подарков от него... Типа, что он там тебе подарил — картинку на телефоне, что ли? Короче, противно от их разговора стало. Ладно, пошли танцевать — у тебя же сегодня праздник! — она схватила меня за руку, и мы снова бросились в толпу, где музыка заглушала любые злые слова, а смех и радость были громче любых сомнений.
Мы продолжили веселиться, кружась в танце, забывая обо всём на свете, а через полчаса вынесли торт — его белоснежная глазурь сияла в свете огней, а свечи мерцали, словно маленькие звёзды, обещая, что этот вечер никогда не закончится.
Торт, выполненный в виде изящного белого лебедя, казался не десертом, а произведением искусства — хрупким, почти невесомым творением, будто сотканным из лунного света. Он был выдержан в лаконичной монохромной гамме, и эта сдержанность лишь подчёркивала его утончённость. Перья, детально проработанные и уложенные слоями, создавали поразительный эффект объёма и лёгкости — казалось, стоит подуть, и лебедь взмахнёт крыльями и воспарит над столом. Шея птицы изгибалась плавной, текучей дугой, а голова с аккуратным клювом придавала фигуре такую утончённость, что хотелось рассматривать её бесконечно. Тонкие нити из сахарных бусин, словно россыпь звёзд, деликатно украшали силуэт, добавляя едва уловимое сияние. Сам торт — «Молочная девочка» с малиной — таил внутри себя контраст: нежная сливочность бисквита и яркая, чуть дерзкая кислинка ягод, будто тихий шёпот и звонкий смех в одном дыхании. Рядом, в подложке, были воткнуты свечи — их решили не втыкать в сам торт, чтобы не нарушить эту хрупкую красоту, и теперь они стояли, как маленькие стражи, готовые вспыхнуть в нужный миг.
— Happy birthday to you! Happy birthday to you! Happy birthday, happy birthday, happy birthday, Sasha! — пели все вместе, и голоса сливались в один тёплый, живой поток, наполняя комнату светом и радостью. Мелодия, знакомая с детства, звучала сейчас особенно трогательно, будто каждое слово было пропитано искренностью и любовью. Саша держал торт, его лицо озарялось отблесками пламени, а я закрыла глаза, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле. Загадала желание — то самое, что хранила в груди все эти месяцы, — и одним резким выдохом задула свечи. Пламя погасло, рассыпавшись крошечными искрами, а в ответ раздались радостные крики и аплодисменты — громкие, искренние, оглушительные, словно весь мир радовался вместе со мной.
Я проводила свою семью домой, отрезав им по кусочку торта с собой — пусть хоть частичка этого праздника останется с ними. Вернувшись, села за стол рядом с Сашей, и тепло его плеча тут же окутало меня, как старое, любимое одеяло.
— А ты на сколько? — спросила я, глядя на него, и в этом взгляде было столько надежды, будто от его ответа зависела вся моя вселенная. Он взял мои руки в свои — большие, тёплые, надёжные — и сжал их, словно хотел передать мне всю свою уверенность.
— Завтра в шесть самолёт, — сказал он, и эти слова ударили по сердцу, как лёгкий, но ощутимый укол. Я печально вздохнула, опустила голову, чувствуя, как радость смешивается с горечью неизбежного прощания. — Так у нас с тобой, считай, почти целый день, — добавил он, стараясь подбодрить, и я кивнула, цепляясь за эти часы, как за спасательный круг.
— У меня Маша в гостиной, так что мы даже поговорить нормально не сможем, — вздохнула я. — Она в гостиной спит, я даже ночью воду попить не могу нормально, всё боюсь её разбудить.
— Я ей отель оплатил, на один день, — спокойно ответил он, и в его голосе слышалась та самая уверенность, которая всегда заставляла меня чувствовать себя в безопасности. — Точнее, когда твоим родителям оплачивал, оплатил им пятиместный номер, так что они её на сегодня приютят.
Я улыбнулась — широко, искренне, до слёз — и поцеловала его, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность. Потом положила голову ему на плечо и закинула ногу на него — я всегда так делала, когда сидела рядом с ним, будто хотела стать ещё ближе, стереть любую дистанцию.
Мы отмечали день рождения где-то до двух часов ночи — танцевали до изнеможения, веселились, болтали без умолку и даже спорили, причём споры получались такими жаркими, что казалось, воздух вокруг накаляется. Один из таких споров разгорелся из‑за моря. Лукас и Ной, выпив достаточно много алкогольных коктейлей, поспорили с Матео, что смогут искупаться в море, хоть вода и была достаточно холодной — примерно 15 °C. Их азарт был почти ребяческим, а уверенность — слепой. Поскольку парни были уже в достаточно нетрезвом состоянии, останавливать их было бесполезно, и Саша, вздохнув, пошёл с ними — не столько участвовать, сколько присмотреть, чтобы никто не наделал глупостей. Когда они выскочили из воды, дрожащие, посиневшие от холода, их тут же закутали в пледы и долго грели, пытаясь вернуть тепло в оцепеневшие тела. Лукас и Ной хохотали, стуча зубами, будто это было самым весёлым приключением в их жизни, а Саша лишь качал головой, пряча улыбку.
С Сашей мы решили прогуляться после праздника по Барселоне — пройтись по её узким улочкам, вдохнуть солёный воздух и просто побыть вдвоём, пока город спит. Я дала ключи девочкам, и они повезли цветы и подарки ко мне в квартиру, а мы остались наедине с этим ночным городом. Я рассказывала Саше про Барселону, устраивая ему импровизированную экскурсию, повторяя всё, что когда‑то говорил Луис, но добавляя свои собственные истории и впечатления. Жестикулировала, размахивая руками, когда на что‑то указывала, будто пыталась не просто показать, а передать саму суть этого города.
Я всегда была гиперактивным человеком, и сейчас эта энергия била через край. Шла с ним за руку и раскачивала её туда‑сюда, словно мы были детьми на прогулке. То шла вприпрыжку, то обгоняла его, поворачиваясь к нему лицом, брала за обе руки и пятилась спиной вперёд, болтая без умолку. Он неловко наступал мне на платье, а я смеялась, заливисто и искренне, и продолжала говорить, говорить, говорить — обо всём на свете, а он лишь смеялся в ответ, кивал и изредка вставлял короткие фразы, которые делали мои бесконечные монологи ещё дороже.
— Проходи, — я открыла дверь квартиры, и Саша зашёл, будто переступая порог не просто жилья, а нашего маленького мира. Мы встретили рассвет, гуляя по Барселоне до пяти утра, и я даже не чувствовала усталости — наоборот, казалось, что каждая клеточка моего тела наполнена жизнью, энергией и счастьем.
Вернувшись, я закрыла дверь на ключ, сняла жакет и повесила его на вешалку, аккуратно убрала клатч в полку, сняла туфли, чувствуя, как приятно наконец освободить уставшие ноги. Повернулась к Саше, закинула руки ему за шею и скрестила их, привстала на носочки и поцеловала в губы. И этот поцелуй уже был чем‑то большим, чем просто поцелуй после долгой разлуки — в нём чувствовалось обещание чего‑то нового, неизведанного, того, что ждало нас впереди. Он убрал волосы с моей шеи и поцеловал её, и от этого прикосновения по коже пробежали мурашки. Но потом он оторвался и посмотрел на меня — в его взгляде мелькнуло что‑то серьёзное, будто за этим мгновением скрывалась целая история.
— Мне надо тебе сказать одну вещь, — начал он, но я поднесла палец к его губам, не давая произнести ни слова.
— Чш‑ш‑ш, потом, давай потом, — прошептала я и запрыгнула на него. Он подхватил меня под бёдрами, а я запустила руки ему в волосы, целуя его снова и снова. Он потянул застёжку платья, и мы, не разрывая поцелуя, побрели в спальню, где он уложил меня на кровать, продолжая целовать, будто хотел запомнить каждый миллиметр моей кожи.
Проснулись мы в три часа дня — точнее, по будильнику, который безжалостно вырвал нас из сладкого сна. Это было прекрасное утро: я лежала на груди у Саши, слушая размеренный ритм его сердца, а он поглаживал меня по спине, пока я только просыпалась, ещё не до конца веря, что это не сон. Я приоткрыла глаза, подняла голову и поцеловала его в щёку — коротко, нежно, по‑домашнему.
— Саш, я вообще хотел с тобой поговорить, — вдруг сказал он, и я замерла, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому оттенку его голоса. Мне стало интересно, о чём же он хочет сказать. — Эм, ммм... Ну, это... Короче, не знаю, как сказать... Ладно, — он запнулся, и это было так похоже на него, его постоянный оговорки и запинание уже часть наших разговоров.
Я улыбнулась, глядя на то, как он пытается подобрать слова, и сердце сжалось от нежности.
— Саш, говори, — попросила я, присаживаясь на кровати и глядя на него. Он вздохнул, будто собираясь с силами.
— Я люблю тебя, — наконец произнёс он и потянул меня за руку, так что я снова оказалась у него на груди, прижатая к его сердцу. Я знала что сказать он хотел не это, но решила забыть про это, хотя бы на сейчас.
— И это ты хотел сказать? — улыбнулась я, уткнувшись ему в плечо.
— Не только, — сказал он и усмехнулся, и в этой усмешке было столько тепла, что оно окутало меня целиком.
— А что ещё? — настаивала я,
- вот это - он лишь поцеловал меня, и я поняла, что сейчас слова не нужны. Я обняла его, уткнулась в плечо и гладила по голове, а он перебирал мои волосы между пальцами, накручивая локоны на пальцы, будто изучал их заново.
Через час мы всё же вылезли из кровати и начали собираться. Саше сегодня ещё предстояло улететь в Москву, а этот полёт длился не два часа — он был долгим, выматывающим, и каждая минута в воздухе отдаляла его от меня.
Из‑за того что мои волосы были грязными — вчера я забрызгала их лаком, и теперь они казались тяжёлыми и липкими, — я сделала высокий хвост с пробором. От хвоста были волны — следы вчерашней причёски, которые придавали образу лёгкую небрежность, ту самую, что бывает после бурного праздника.
Одела я лаконичный белый костюм: приталенную жилетку на заклёпках и мини‑юбку с изящной цветочной вышивкой оливкового цвета. Фигурный край юбки создавал нежный акцент, а премиальные детали — аккуратные строчки, благородные ткани — придавали ансамблю статусность, не переходя в вычурность. В комплекте были солнцезащитные очки в утончённой оправе, стёганая сумка Chanel оливково‑зелёного оттенка с цепочкой и минималистичные шлёпанцы в тон — простые, но стильные, идеально дополняющие образ.
Мы выехали из моего дома в аэропорт, и дорога казалась слишком короткой, будто город нарочно торопил нас к неизбежному. Прошли с Сашей весь контроль, и вот уже в зале ожидания, среди суеты и шума, мы стали прощаться.
— Ну что, мне пора, — сказал он, и его голос прозвучал чуть глуше, чем обычно, будто слова давались с трудом.
— Ага, знаешь, это был самый лучший день за последние пять месяцев, — призналась я, сжимая его руки, будто пытаясь удержать хоть частичку этого времени. — Я рада, что ты приехал.
— У меня тоже, — кивнул он. — Я скучал очень. — Он смотрел на меня, но в его глазах я видела, что он что‑то не сказал, что‑то важное, что осталось невысказанным, как тень за спиной.
— Саш, если ты что‑то хочешь сказать, то говори, — настаивала я, всматриваясь в его глаза, пытаясь прочесть то, что он прятал внутри.
— Да нет, всё хорошо, просто грустно опять расставаться, — он опустил голову, будто стыдясь этой грусти, и это движение пронзило меня до глубины души.
— Всего на полтора месяца, поверь, в отличие от пяти месяцев, это пролетит как один день, — попыталась я улыбнуться, но улыбка получилась кривой, натянутой, неискренней.
— Ага, ладно, пока, — он поцеловал меня, а я ответила на поцелуй, стараясь вложить в него всю свою любовь и надежду.
— Пока, я люблю тебя, — прошептала я.
— А я тебя тоже люблю и буду очень скучать, — он обнял меня очень крепко, так крепко, что на мгновение мне показалось, будто он боится отпустить, будто если разожмёт руки, я исчезну.
— И я буду скучать, — повторила я, и он отпустил меня. Мы поцеловались ещё раз, коротко, отчаянно, и он ушёл, растворяясь в потоке людей, пока не исчез совсем.
Пока я ехала домой в такси, мысли кружились в голове, как осенние листья на ветру. Он точно хотел о чём‑то поговорить, и это «что‑то» было очень серьёзным. Я чувствовала напряжение между нами, тонкую, но ощутимую нить, которая натянулась до предела. Хоть мы и общались каждый день или через день, это было совсем не то. Когда ты общаешься онлайн и просто смотришь на него через экран, пытаясь воспроизвести его аромат, представить, что он рядом, или хотя бы почувствовать его объятия — это совсем не то же самое, что жить с ним в одной квартире, ощущать его запах постоянно, видеть, как он морщит нос, когда пьёт слишком горячий кофе, или как улыбается, когда ты рассказываешь какую‑нибудь нелепую историю. Расстояние не лечило — оно лишь обнажало пустоту, которую ничем не заполнить.
Может, он нашёл другую и хотел мне это сказать. Хотя, наверное, я бы поняла его — мне тоже не хватало этих нежностей, того простого, земного счастья, когда парень рядом не только морально, но и физически может поставить плечо, обнять, когда тебе грустно, или просто молча сидеть рядом, пока ты смотришь в окно. А у нас пока что было только морально — через экран телефона он не мог меня обнять, мог только сказать, что всё будет хорошо. И раньше я верила в эти слова, а сейчас... сейчас я уже не была так уверена.
Приехав домой, я сразу прошла в гостиную и уселась на диван, чувствуя себя опустошённой и одновременно переполненной мыслями. Стала думать, что мне делать. Может, нарушить контракт — отработать полгода, и дело с концом. Хотя это моё будущее... Или, может, моё будущее — это Саша и семья с ним, а модельное дело — так, развлечение, способ почувствовать себя живой. Не знаю.
Ладно, я отложила все эти мысли, решив не топить себя в сомнениях. Достала камеру, поставила петлички, расставила штатив — всё настроила с привычной точностью, будто этот ритуал мог вернуть мне контроль над жизнью. Я хотела снять распаковку подарков с дня рождения. Их было не так уж много, но каждый хранил в себе частичку любви и внимания. Кстати, девочки из России всё‑таки привезли некоторые свои подарки, а те, кто не смог, прислали фото и сказали, что эти подарки ждут меня в Москве. Подарков оказалось достаточно, чтобы наполнить комнату теплом, и я начала распаковку. Сама впервые делала это перед камерой, и волнение смешивалось с предвкушением. Единственное, чьи подарки я уже видела, — это Эмма, Ясми и Саша, но их я всё равно показала в видео, потому что каждый из них был важен, каждый значил что‑то особенное.
Кстати, благодаря Саше я стала популярна в медиасфере — и я была ему за это очень благодарна. Хоть половина вопросов в комментариях была почти про Сашу или просто упоминала его имя, мне было всё равно. Это была какая‑никакая, а популярность, и она давала мне шанс, возможность показать себя, рассказать свою историю. Именно благодаря Саше пост о том, что у меня день рождения, появился в телеграм‑канале одного блогера, который снимал новости про блогеров. И после того как я выпустила видео с распаковкой подарков, он выложил в свои соцсети новость о том, что Саша подарил мне часы за миллион рублей, а то и больше, и написал, что у нас появилась собака — хотя мы её ещё не завели, Саша только заплатил за неё, забронировал, так сказать. Этот блогер выкладывал, кстати, почти все новости, и именно через него я следила за всем, что происходило в этом мире, где реальность и виртуальность переплетались в один сложный узор.
Кстати после видео с распаковки, полился хейт. Хоть ко мне многие фанаты Саши относились с призрением. Говоря что он во мне нашел, обо мне часто упоминалось на стриме, потому что Саша часто говорил «мне пора домой, Саша зовет» по типу такого и меня обвиняли в том что я не даю саше стримить. Так что мне не привыкать к хейту. Вообще на это раз хейт заключался в том что я в сотни километров от Саши, а он мне такое дарит, и что я этого не заслуживаю. Я на стримах рассказывала что у нас небольшие проблемы есть, в принципе как у всех, хоть у нас и не большие проблемы, а очень большие, но я этого сказать не могла. Но фанаты решили что это из-за меня, но а я доказывать упертым баранам ничего не собиралась. Тем более хейт — это тоже популярность!
————
Я задумываюсь над тем чтобы посветить главу персонажем, а то есть их внешности, где я не расскажу про внешность персонажей уже, а покажу фотографие как они выглядят. Чтобы вы тоже имели наглядное представление как и я. Делать, или нет?
Комментарии