Второй шанс||•Саша парадеевич

Ну что сказать, вчера произошёл не самый приятный случай, и теперь мне предстояло рассказать об этом Саше. Сомнения сковывали меня, словно ледяные пальцы: как он отреагирует? В голове снова и снова прокручивался тот миг — Луис поцеловал меня, так сказать, насильно, и я этого совершенно не хотела. Даже думать об этом не могла, не то что допустить. Я ведь даже не подозревала, что нравлюсь ему! Когда я общалась с Сашей, всё было прозрачно — его симпатию я считывала с полувзгляда, по тому, как он чуть наклонялся вперёд, когда я говорила, как ловил каждое моё слово. А вот с Луисом и Матео всё было иначе: в их взглядах не было ни намёка, ни скрытого тепла — только обычная приятельская лёгкость, от которой теперь становилось не по себе.

Я сидела перед телефоном, пальцы нервно постукивали по столу, будто пытаясь выбить из себя решимость. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Сделав глубокий вдох, я задержала воздух на секунду, словно пытаясь собрать мысли в кучу, а потом медленно выдохнула, будто сбрасывая с плеч невидимый груз. И набрала Саше по видеозвонку. Ответ не заставил ждать — он сразу ответил, но на это я и рассчитывала: в это время он только просыпается, ещё не успел натянуть на себя броню будничных забот.

— Привет, — сказала я, как только его лицо появилось на экране. Голос прозвучал чуть тоньше, чем обычно, будто сам воздух в комнате стал плотнее.

— Привет, как дела? — спросил он, лёжа на кровати. Помятая подушка, сбитое одеяло, растрёпанные после сна волосы — всё выдавало, что он только-только вынырнул из дремоты.

— У меня хорошо, а у тебя? — Я встала из-за стола и пошла на кухню, чтобы приготовить кофе. Завтрак уже остался позади, но хотелось ещё глотнуть чего-то тёплого, пока буду собираться на съёмки. Шаги по холодному полу отдавались в тишине квартиры, подчёркивая, насколько непривычно тихо было в доме.

— Да тоже нормально. Что ты делаешь? — По его лицу я видела, что что-то не так: лёгкая морщинка между бровями, едва заметное напряжение в уголках глаз — будто он пытался спрятать за обыденностью какой-то тяжёлый груз.

— Я нашла вкусный рецепт айс-латте, — я достала кружку с полки и поставила её на стол, стараясь, чтобы движения были плавными, ненапряжёнными. Мне нужно было хоть на чуть-чуть отложить тот разговор, который висел надо мной, как тяжёлая туча перед грозой.

— Что за рецепт? — Его голос звучал спокойно, но в нём проскальзывала нотка усталости, которую я раньше не замечала.

— Смотри, показываю один раз. Смотри, — я взяла другой стакан, насыпала туда кофе, сахар, залила кипячёной водой и добавила чуть-чуть молока, а потом принялась взбивать. Движения были механическими, почти автоматическими, будто тело само знало, что делать, пока разум метался между страхом и необходимостью всё рассказать.

Дальше я взяла стакан для кофе — тот самый, высокий, из прозрачного стекла, цилиндрической формы. Его рельефная вертикальная рифлёная фактура по стенкам ловила свет, создавая причудливую игру бликов. Устойчивое плоское дно и ровный верхний край без декора придавали ему лаконичную элегантность, которую я всегда ценила.

—Теперь сюда надо насыпать лёд — он звякнул о стекло, этот резкий звук на секунду прорезал тишину.

— Потом карамельный сироп —я и начала наливать его, стараясь распределить по стенкам, чтобы он красиво стекал, образуя золотистые дорожки.

— теперь молоко — налила я чуть меньше половины. — теперь туда же выливаем кофе с молоком, которое только что взбили, — налила я столько же, сколько и молока. Но в стакане, где я взбивала кофе с молоком, ещё оставалось немного смеси,
— смотри в этом стакане ещё осталось кофе и мы доливаем туда ещё молока и снова взбиваем — до густой, воздушной пены, — которая держалась, не оседая.

— Вот и почти готово. Переливаем пену в стакан, посыпаем щепоткой корицы — её пряный аромат на секунду заполнил кухню, словно пытаясь заглушить нарастающую тревогу. Взяла стеклянную трубочку помешала и сделала глоток. Холод напитка обжёг язык, а сладость сиропа смешалась с горечью кофе, оставив на мгновение ощущение чего-то неправильного, неестественного.

— Наверное, вкусно, — спросил он, а я и отпила, потом посмотрела на Сашу. Его взгляд был чуть рассеянным, будто он слушал меня, но мыслями был где-то далеко.

— Вкусно. Ты приготовь, попробуй, — ответила я, и в его голосе прозвучала лёгкая улыбка, но она не коснулась глаз.

— Конечно, приготовлю. Только у нас дома с тобой ни сиропа, ни корицы, да и молоко, скорее всего, просроченное, — сказал он, а я посмеялась, но смех получился натянутым, как резинка, которую слишком сильно растянули.

— Сложна жизнь холостяка, — пробормотала я, и я снова заметила, как его пальцы нервно теребили край одеяла.

— А для кофемашины ты молоко не покупаешь? — спросила я, пытаясь вернуть разговор в привычное русло, где всё было просто и понятно.

— Да я не так часто кофе пью, чай чаще всего, — ответил он, и по его лицу скользнула тень чего-то, что я не смогла сразу распознать — то ли вины, то ли усталости. Я видела, что он что-то скрывает, и это чувствовалось не в словах, а в том, как он избегал моего взгляда, как будто боялся, что я увижу в его глазах то, что он так старательно прятал.

— Саш, у тебя что-то не так? — наконец решилась спросить я, голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

— Да нет, всё нормально. Саш, ты же вчера ездила куда-то? Ну как отдохнула? — Он ушёл от ответа, ловко перевёл тему, но я знала, что ещё разузнаю, что с ним происходит.

— Съездили хорошо. Там было красиво и тихо, мы просто подышали свежим воздухом, ну и всё такое. Я тебе потом отправлю видео и фото, а мне ещё надо будет выложить их в соцсети, — я сделала паузу, собираясь с духом. Нужно было завести разговор на ту самую тему, которая не давала мне покоя. — Саш, а вот вопрос: ты бы смог простить измену?

— В смысле? — Его брови чуть приподнялись, а в голосе прозвучало неподдельное удивление, почти растерянность.

— Ну вот мне просто интересно стало. Мы никогда об этом не говорили, — я пожала плечами, стараясь выглядеть непринуждённо, но внутри всё сжималось от напряжения.

— Смотря какую и при каких обстоятельствах. Это по ситуации. А ты? — Он откинулся на подушку, но поза его оставалась напряжённой, будто он был готов в любой момент вскочить и убежать от этого разговора.

— Ну тоже смотря по ситуации, — я вздохнула, подняла глаза и решилась. — Ладно, Саш, слушай. Вчера после нашего мини-путешествия мы заехали с ребятами ко мне на чай. Так вот, — в Сашиных глазах я увидела тревогу, она мелькнула на мгновение, как вспышка молнии перед грозой, — помнишь, про Луиса рассказывала?

— Ну что? — Его голос стал чуть жёстче, будто он уже предчувствовал, что сейчас услышит что-то неприятное.

— Короче, он признался мне в любви.

— Ты у меня разрешения спрашиваешь на то, чтобы с ним встречаться? — пошутил он, но шутка прозвучала натянуто, как плохо натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.

— Саш, признался он своеобразно, — я снова вздохнула, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Как? — В его взгляде появилось что-то новое — не просто любопытство, а настороженность, смешанная с тревогой.

— Он поцеловал меня. Но ты не думай, что поцелуй длился долго — там пара секунд. Сначала я даже не сразу поняла, что происходит, а потом сразу оттолкнула его. — Слова вырывались из меня, как будто я пыталась опередить собственные мысли, чтобы не дать им превратиться в тяжёлые камни, которые будут тянуть меня вниз.

— А ты им не говорила, что у тебя есть парень? — В его голосе не было упрёка, только попытка разобраться, найти логичное объяснение, которое могло бы всё исправить.

— Они не спрашивали. Я думала, им неинтересно, — я опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает жар стыда, хотя я не сделала ничего плохого. Просто не смогла предугадать, не смогла предотвратить.

— Ладно, Саш, ты же в этом не виновата. Забей, всё нормально. Это вот почему ты такая загруженная была, — он попытался улыбнуться, и на этот раз улыбка коснулась его глаз, смягчая черты лица.

— Ага. А ты теперь говори, почему ты такой загруженный, — я прищурилась, глядя ему прямо в глаза, не давая ему снова уйти от темы.

— Вот сейчас зубы почищу и расскажу, — он встал с кровати и ушёл в ванную, начав делать утренние процедуры. Его движения были чуть резче обычного, будто он пытался сбросить с себя невидимый груз, который давил на плечи.

А я с кофе в руках пошла собираться на съёмки. Села за туалетный столик и начала наносить повседневный макияж: тон лёг тонким слоем, скрывая лёгкую усталость, консилер аккуратно замаскировал тени под глазами, румяна добавили лицу свежести, гель для бровей уложил непослушные волоски, керлер приподнял ресницы, тушь сделала взгляд выразительнее, пудра закрепила результат, а хайлайтер добавил лёгкого сияния, будто я только что вернулась с прогулки по солнечному берегу. Саша тем временем почистил зубы, побрился, умылся — делал всё, чтобы только оттянуть момент, когда придётся признаться в том, что его тревожит. Я видела это в каждом его движении, в каждой попытке занять себя чем-то, лишь бы не смотреть правде в глаза.

— Саша, давай говори! — Я достала плойку, чтобы накрутить локоны, и посмотрела на него через отражение в зеркале. В этом отражении наши взгляды встретились, и в его глазах я увидела ту самую тревогу, которую он так старательно пытался скрыть.

— Ладно, слушай. У меня проблемы с рекламодателем. Я там что-то нарушил, они со мной судиться собираются. Там суд может на твоё день рождения выпасть, короче, может, я не приеду, — он наконец выдохнул эти слова, будто сбросил с плеч тяжёлый мешок, который носил уже несколько дней.

— Что-то серьёзно? — Я замерла, плойка в руке остановилась на полпути, а в груди что-то сжалось от мысли, что он может пропустить мой праздник.

— Да не, поверь, не сяду. Может, штраф будет, но сейчас с юристом по этому поводу разговариваем. Короче, всё хорошо будет, — он попытался снова улыбнуться, но улыбка получилась вымученной, как будто ему приходилось собирать её по кусочкам.

— Ну, если что, потом увидимся всё равно. Я потом через полтора месяца после этого всё равно приеду, — я кивнула, пытаясь убедить не только его, но и себя, что всё действительно будет хорошо.

— Это, Саш, я же сделал тебе аккаунт, отправлю сегодня и отправлю так называемую инструкцию, — Саша сделал мне аккаунт на Twice. Я давно хотела начать вести стримы. По крайней мере, когда я заходила на стримы к Саше, многие потом просили, чтобы мне завели аккаунт. Но тогда у меня не было времени вести стримы, а сейчас в Барселоне появилось наконец-то и время, и желание.

— О, спасибо! Ну, отправишь мне потом, — я улыбнулась, чувствуя, как в груди зарождается маленький огонёк радости, способный хоть ненадолго отогнать тучи.

— Конечно, отправлю, — он кивнул, и в этот момент в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, родное, то, что всегда заставляло меня чувствовать себя в безопасности.

— А кстати, помнишь, я говорила про подруг из Германии? — Он махнул головой, показывая, что помнит. — Так вот, они приедут ко мне на день рождения, представляешь?!

— Представляю! Знаешь, ты там в Испании решила устроить воссоединение народов? — Он наконец рассмеялся, и этот смех был настоящим, искренним, как глоток свежего воздуха после грозы.

— Типа того, — я тоже рассмеялась, чувствуя, как напряжение понемногу покидает тело, уступая место лёгкости.

Потом мы начали болтать обо всём на свете — о пустяках, о планах, о любимых фильмах и странных привычках, которые мы подмечали друг у друга. А я попутно собиралась. Накрутила локоны — крупные, плавные волны, заметный прикорневой объём придавал причёске лёгкую небрежность, которая так мне нравилась. Потом заплела причёску: взяла правую прядь и закрепила её невидимкой на левой части головы, а потом так же сделала с левой прядью. Получилось что-то среднее между распущенными волосами и аккуратной укладкой — достаточно свободно, чтобы ветер мог играть с прядями, но достаточно структурированно, чтобы выглядеть собранно.

Надела бордовое платье в приглушённую клетку с вкраплениями тёмно‑серого оттенка. Фасон был лаконичным: без рукавов, с округлым вырезом и расклёшенным подолом, украшенным воланом, который при каждом шаге чуть колыхался, добавляя движения. Поверх накинула лёгкое весеннее тёмно‑синее двубортное пальто в стиле лаконичного кейпа: свободный крой мягко очерчивал плечи, не сковывая движений. Золотые пуговицы поблёскивали на свету, добавляя наряду едва заметную роскошь. Обула бордовые туфли‑лодочки из глянцевой кожи с ремешком на подъёме и невысоким устойчивым каблуком — в них я могла ходить весь день и не уставать. Взяла большую бордовую сумку из лаковой кожи жёсткой формы с выразительной фурнитурой — она была не только стильной, но и вместительной, как раз для того, чтобы уместить всё необходимое для съёмок.

— Ладно, Саш, мне пора. Пока, люблю тебя! — Я посмотрела на экран, пытаясь запечатлеть в памяти его лицо, его улыбку, его взгляд, который всегда заставлял меня чувствовать себя любимой и защищённой.

— И я тебя тоже. Пока, — он улыбнулся, и на мгновение мне показалось, что все тревоги и проблемы отступили, оставив нас наедине с этой простой, но такой важной истиной.

Я сбросила трубку и побежала на съёмки, чувствуя, как ветер играет с моими локонами, а в груди теплится надежда, что всё действительно будет хорошо — и с Сашей, и с судом, и с днём рождения, и со всем остальным.

Прошло четыре дня с тех пор, как меня поцеловал Луис, — и эти дни тянулись, будто кто-то нарочно замедлил время. Мне нужно было встретиться и поговорить с ними. Сегодня у меня выходной, и я хотела встретиться с Матео и Луисом — не чтобы всё усложнить, а чтобы наконец расставить точки над «i», разложить всё по полочкам, чтобы между нами не висела эта неловкая тень.

А пока утро начиналось с чего-то простого и правильного: мы с девочками собирались на пробежку. Мы решили поменять образ жизни — не ждать какого-то особого дня, не откладывать на следующий год, хотя новый год и был уже четыре месяца назад. «Зачем ждать 2025-го, если можно начать сегодня?» — так сказала Лора, и в её словах была эта упрямая, бодрая правда. Я и так не пила, не курила, но спортом почти не занималась — только танцами, чтобы сохранять пластичность, чтобы тело помнило, как быть лёгким и послушным. Но теперь хотелось чего-то большего: чтобы кровь бежала быстрее, чтобы ветер бил в лицо, чтобы чувствовать, как ты сама себя преодолеваешь.

На улице было +18 — достаточно тепло, чтобы не кутаться, особенно если впереди пробежка. Я оделась легко, но продуманно, будто сама эта одежда должна была придать мне уверенности. Надела спортивный белый топ, белые велосипедки, а поверх них — тёмно‑синие короткие широкие спортивные шорты Nike с белыми боковыми вставками, которые при каждом шаге чуть хлопали по бёдрам. Поверх топа накинула тёмно‑синюю кофту Nike: приталенный силуэт, высокий воротник‑стойка плотно обнимал шею, центральная молния поблёскивала на солнце, а боковые карманы на молниях обещали укрыть всё необходимое. На ноги — высокие белые носки и спортивные белые кроссовки Nike, лёгкие, будто созданные для того, чтобы бежать и не останавливаться. Волосы я заплела в высокий хвост, а от него пустила две тонкие косички — они весело подпрыгивали при ходьбе, добавляя образу озорства. На шею повесила наушники — не факт, что они понадобятся, ведь я иду с девочками, но пусть будут под рукой, как запасной план. На запястье — сенсорные часы, в руку — белую бутылку с водой. И вот я вышла из дома, чувствуя, как утренний воздух, свежий и чуть влажный от близости моря, наполняет лёгкие.

Бегать мы собирались по набережной — там ветер гуляет свободно, а ритм шагов сливается с шумом волн. Я подошла к месту встречи и начала ждать, а пока решила сделать небольшую разминку: потянуться, разогреть мышцы, прогнать остатки сонливости. Солнце уже поднималось выше, золотя перила и бросая длинные тени от фонарей.

— Привет, Саша! — ко мне подбежала Лора, её щёки уже порозовели от предвкушения, глаза блестели. — Ты думаешь, я достаточно спортивно оделась?

Она была в чёрных лосинах и светло‑сером лонгсливе прямого кроя но чуть приталенный — простой, но стильный образ, который не сковывал движений.

— Достаточно, достаточно, — улыбнулась я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — А вон и Исабель идёт!

Исабель было видно издалека: она шла лёгкой, пружинистой походкой, будто уже бежала, только по невидимой дорожке. На ней был розовый облегающий комбинезон с длинными рукавами и штанами, плотно сидящий, подчёркивающий каждый изгиб, а на голове — розовая повязка Nike, яркая, как флажок, который манит за собой.

— Привет! — крикнула она, и мы обнялись, крепко, по‑дружески, вдыхая запах свежести и лёгкой туалетной воды.

— Ты не слишком легко оделась? — спросила она, оглядывая мой наряд.

— Да нет, это вы тепло оделись! Смотрите, если бы я пошла гулять, то надела бы штаны и кофту, а тут пробежка — надо же одеться на слой легче.

— Но у меня под лонгсливом футболка Skims, так что, если что, я сниму, — заметила Лора, хитро прищурившись.

— Ну а я вспотею и умру! — воскликнула Бель, и мы все рассмеялись, этот смех был таким нужным, таким простым, что все тревоги на мгновение отступили.

— Побежали! — скомандовала я, и мы рванули вдоль побережья, по тротуару, где асфальт ещё хранил ночную прохладу, а первые лучи солнца скользили по воде, рассыпаясь на тысячи золотых искр.

Ветер бил в лицо, волосы выбивались из косичек, шаги сливались в единый ритм, и на эти несколько километров всё остальное — Луис, неловкость, тревоги — осталось где-то позади, растворяясь в шуме прибоя и стуке кроссовок по асфальту. Мы бежали, и город просыпался вокруг нас: рыбаки сворачивали сети, чайки кричали, первые кафе открывали двери, выпуская запах свежего кофе.

После пробежки мы разошлись по домам, точнее, разбежались, потому что ноги ещё помнили этот бег, и идти спокойно казалось почти невозможным. Мы пробежали пять километров — почти одиннадцать тысяч шагов. Для первого раза это было неплохо, даже хорошо: мышцы приятно ныли, дыхание было глубоким, а в голове — лёгкая пустота, в которой не оставалось места для лишних мыслей.

Я пошла в душ, где тёплая вода смывала усталость и соль ветра, а потом переоделась в короткие шорты в голубо‑белую полоску и белую облегающую майку — простую, но такую уютную, что хотелось в ней остаться навсегда.

Теперь предстояло другое испытание — мой первый стрим. Я собиралась вести его пару часов, как раз чтобы успеть собраться на встречу с Луисом и Матео. Саша опубликовал анонс у себя в телеграм‑канале, я — у себя, и теперь оставалось только нажать кнопку «Старт». Я подождала, пока в трансляцию подтянутся первые зрители, настраивая звук и видео. Стримила я на айпаде, потому что компьютера тут не было, и этот маленький экран вдруг казался огромной сценой, на которой мне предстояло выступить впервые.

— Всем привет! — сказала я, и чат тут же взорвался словом «привет», словно сотни голосов одновременно откликнулись на мой. — Ну что, это мой первый стрим. Я запустила его на пару часов, пока буду собираться на встречу.

В чате уже было три тысячи человек — цифра, от которой слегка кружилась голова. Это было много, очень много, и от этого становилось и волнительно, и радостно: значит, кому‑то интересно, значит, я не одна.

Я начала краситься, отвечая на вопросы в чате и просто рассказывая про жизнь. Иногда делилась названиями продуктов, которыми пользуюсь, будто эти маленькие детали могли что‑то рассказать обо мне. Вопросы сыпались самые разные: от «Какой тушью ты пользуешься?» до «А что тебе дарил Саша?». Конечно, было много вопросов про Сашу — и это было понятно: он был частью моей истории, частью того, что делало меня собой. Я рассказывала о планах на день рождения, о том, как приеду в Москву, делилась мелочами, которые обычно остаются за кадром.

Макияж я делала не спеша, будто каждое движение кисточки помогало собраться с мыслями. Глаза — в светлой перламутровой гамме: голубые сияющие тени ловили свет, тонкая стрелка коричневыми тенями добавляла глубины, ресницы стали объёмными, а во внутреннем уголке я сделала высветление, чтобы взгляд казался чуть мечтательнее. К повседневному макияжу я добавила веснушки — не настоящие, нарисованные, но такие, что казалось, будто солнце само поцеловало кожу. Губы накрасила розово‑коричневым блеском — не слишком ярким, но тёплым, как чашка чая в прохладный день. А волосы собрала в пучок в стиле Беды Хадит — прилизанный пучок, но элегантный.

Этот голубой макияж я выбрала не случайно: сегодня я хотела надеть голубой топ.

Мой наряд сочетал пастельно‑голубой топ свободного кроя без рукавов — воздушный, словно сотканный из утреннего неба. На горловине был акцентный чёрный бант, строгий и в то же время кокетливый, а рюши по линии выреза и по нижнему краю добавляли образу лёгкости. К нему я подобрала белые широкие брюки с высокой талией — они сидели идеально, подчёркивая силуэт, но не сковывая движений. На ноги надела лаконичные белые туфли‑лодочки на шпильке — в них я чувствовала себя увереннее, будто каждый шаг должен был быть точным и твёрдым. В руки взяла структурированную чёрную сумку с золотистой фурнитурой — строгую, но с намёком на роскошь, как финальный штрих.

Стрим длился около трёх часов — время пролетело незаметно, будто кто‑то щёлкнул выключателем, и реальность на мгновение стала другой. Потом я попрощалась с чатом, с этими тысячами невидимых собеседников, и пошла на встречу, чувствуя, как внутри сжимается тугой узел: сейчас предстояло сказать самое важное.

Мы встретились в кафе — уютном, с большими окнами, через которые лился мягкий дневной свет. Столики стояли так близко, что можно было слышать, как звенит ложка в чашке у соседей, как шуршит страница меню.

— Привет, — я подошла к ним и села напротив, стараясь, чтобы поза была расслабленной, а голос — спокойным.

— Привет, — сказал Матео, его взгляд был внимательным, но не осуждающим — скорее, он просто ждал, что я скажу.

— Привет, — произнёс Луис, и в его голосе прозвучало что‑то, от чего по коже пробежал лёгкий холодок. — Что случилось?

— Так, дорогие мои друзья, — на слове «друзья» я сделала особый акцент, будто пыталась приклеить это слово к нам, сделать его нерушимым.

— Что такое? — спросил Матео, чуть наклонив голову, как он всегда делал, когда пытался что‑то понять.

— Слушайте меня. Смотрите, у меня есть парень, его зовут Александр, то есть Саша.

— Я понял ещё четыре дня назад, — спокойно заметил Матео, и в этом спокойствии было что‑то успокаивающее.

— Нет, послушайте меня. Мы с вами можем остаться друзьями, сделав вид, что этого не было. Вы очень хорошие друзья для меня, смотрите, — я достала телефон и открыла фотографию, где мы были вместе с Сашей: он обнимал меня за талию одной рукой и смотрел на меня, а я положила ему руку на плечо той руки, которой он меня обнимал и смеялась как щас помню, Леша — который нас фоткал рассказал тогда шутку, и в этом смехе было столько счастья, что оно почти переливалось через край экрана. Я смотрела в кадр, а точнее на Лешу — Вот Саша, а вот я. — я пальцем показала сначала на Сашу, а потом на себя.

— Я думал, это брат, — тихо сказал Луис, и его слова прозвучали как пощёчина — не злая, а просто неожиданная.

— В смысле? Откуда ты мог взять, что это брат? Я говорила, что у меня есть брат, но никогда не показывала его.

— Ну, у тебя на обоях стоит или стояла фотка, где вы в обнимку, и он тебя целует... Но это как это по‑английски... — он показал пальцем на макушку, и тут до меня дошло.

— Это? — я показала экран с обоями и спросила.

— Да. Ты просто говорила, что очень любишь своих братьев, и я подумал, что это он.

О боже. Как я могла не подумать об этом? Как могла не заметить, что мои слова и фотографии складываются в чужую историю?

— А ты, Матео, не видел? — спросила я, глядя на него.

— Не привык в чужие телефоны заглядывать, — спокойно ответил он, и в этой его прямоте было столько достоинства, что мне стало стыдно за свои подозрения.

— А браслет, — он глазами указал на браслет на моём запястье.

— Ну да, у нас с Сашей они парные. Только у него — мой цвет глаз.

— Это именно поэтому мы в сауне его так долго искали, когда ты потеряла? — спросил Матео, и я молча кивнула, не в силах выговорить ни слова.

— А я думал, что это твоей подруги, вроде Тани, или сестры, — пробормотал Луис, и в его голосе было столько растерянности, что злость на мгновение отступила.

— Нет. Это я перед отъездом подарила ему и себе такой же. Может, познакомлю вас когда‑нибудь, например, на дне рождения, если он приедет.

— Что за парень, не приезжает? Даже на день рождения приехать не сможет? — буркнул Луис, и эти слова ударили сильнее, чем я ожидала.

— Так, Луис, после таких слов наша дружба может закончиться! У Саши есть проблемы в России, и вас это не касается! — мой голос прозвучал резче, чем я хотела, но в нём была правда — та самая, которую нельзя было прятать.

— А сколько вы вместе? — спросил Матео, будто пытался найти точку опоры в этом разговоре.

— Три года почти, — ответила я, и эта цифра вдруг показалась огромной, как целая жизнь.

— Понятно, — сказал Луис, и в этом «понятно» было столько невысказанного, что мне захотелось закрыть уши.

— Ладно. Я ещё с девочками гулять собралась, и вас обсуждать. И это, ты присмотрись к Долорес, — я ткнула пальцем в Луиса, пытаясь вернуть разговор в безопасное русло. — А ты — к Бель. А про меня забудьте. Мы друзья.

— Хорошо, — сказали они в унисон, и в этом согласии было что‑то хрупкое, как тонкий лёд, который может треснуть от любого неосторожного шага.

Я встала из‑за стола, собираясь уйти, но Луис что‑то пробормотал — тихо, почти неслышно. Но я отчётливо услышала:

— De todas formas, serás mía.

— No, mía, — перебил Матео, и эти два коротких слова повисли в воздухе, тяжёлые и непонятные.

— Вы что‑то сказали? — я повернулась к ним, чувствуя, как сердце стучит где‑то в горле.

— Пока мы говорим, — ответил Луис за двоих, и в его улыбке было что‑то упрямое, что‑то, что не хотело сдаваться.

— Пока, — сказала я и вышла из кафе, оставив за спиной этот разговор, который, казалось, никогда не закончится.

Как я узнала позже, точнее, мне перевела Лора (хотя я и повторяла фразу не очень чётко, потому что плохо запомнила), Луис скорее всего имел в виду «Всё равно будешь моя» или «В конце концов будешь моей». Смысл был один. А Матео ответил «Нет, моя» или «Не твоя». Это было странно: ты говоришь одно, стараешься всё объяснить, а они, будто упрямые бараны, не слышат, тянут каждый своё. Но дружба — дело такое: сегодня есть, завтра нет. Хотя с Луисом мне всё равно придётся видеться — он ведь мой агент, и эта реальность никуда не денется.

И вот я шла по улице, ветер играл с выбившимися из пучка прядями, туфли цокали по брусчатке, а в груди смешивались облегчение и тревога — будто я закрыла одну дверь, но не знала, что ждёт за следующей.