Второй шанс||•Саша парадеевич

Прошло полгода. Рассказать, что случилось за это время, сложно — словно пытаться уложить в пару фраз ураган, который кружил, сносил преграды и менял ландшафт моей жизни. Сложно, но возможно.

Начнём с моделинга. Я нашла себе агента — точнее, он сам на меня вышел, будто Вселенная наконец-то услышала мои тихие, но упрямые просьбы. Работаю с ним уже девять месяцев, и, хоть съёмок не так много, как было с Юлией, каждая из них — это не просто кадр, а целая история. Всё потому, что теперь это съёмки с иностранными брендами. Я летаю в разные страны, сотрудничаю с международными компаниями — и эти полёты стали моим новым ритмом. В месяц я срываюсь с места по три-четыре раза: прилетаю в новую страну на два-три дня — то подряд, то с паузами, которые растягиваются на весь месяц. Перелёты выматывают, оседают тяжестью в плечах и звоном в ушах после взлётов, но я повидала за эти девять месяцев столько стран, сколько за всю предыдущую жизнь не видела. Каждый город оставлял свой след: запах моря в Лиссабоне, гул улиц Токио, терпкий аромат специй в Марракеше. И именно с этим агентом у меня появился реальный шанс попасть на большие показы, шанс оказаться на неделе моды — мечте, которая жила во мне с четырнадцати лет, тихо шепталась по ночам и не давала спать в те дни, когда всё казалось невозможным.

Так же я помирилась с Таней. После показа в Турции она написала мне — просто пару строк, без пафоса, но в них было столько тепла, что я не смогла не ответить. Через пару недель мы встретились, сели в маленькой кофейне, где пахло корицей и свежеиспечённым хлебом, и просто говорили. Говорили долго, сбивчиво, иногда замолкали, подбирая слова, чтобы не ранить друг друга снова. И в какой-то момент напряжение, копившееся месяцами, просто растворилось в чашках остывшего кофе. Мы помирились. После этого, конечно, мы уже не живём вместе — я теперь живу с Сашей, и, как ни странно, это к лучшему. С Таней мы постоянно цеплялись друг за друга из-за мелочей: кто-то не туда поставил чашку, кто-то съел без разрешения то, что купил себе, кто-то взял чужую вещь, не спросив. Эти мелкие искры каждый день разжигали маленький пожар. С Сашей у нас тоже бывают разногласия, но они совсем другого рода — не бытовые, а глубокие, будто мы пытаемся построить мост над пропастью, но доски всё время скользят.

На счёт Саши... У нас с ним сейчас довольно тяжёлые отношения. Всё, кажется, близится к расставанию. Ссоры у нас почти всегда об одном и том же — о времени, о внимании, о том, как мы теряем друг друга в суете дней.

---

**Воспоминания**

Дверь хлопнула, и Саша зашёл в квартиру. Я вышла к нему, чувствуя, как внутри всё сжимается от усталости и обиды. 

— Привет, — сказал он и начал разуваться, будто ничего не случилось. 
Я облокотилась о стену плечом, поставила ногу на ногу и скрестила руки на груди — эта поза стала моим щитом. 

— Опять обманул, — вздохнула я и посмотрела на него. В глазах уже стояли слёзы, но я старалась держать голос ровным. 

— Что обманул? — он включил дурака, хотя всё прекрасно понимал. Я усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья — только горечь. 

— Что обманул? Ты мне написал три часа назад, что скоро приедешь! Если для тебя «скоро» — это через три часа, то что для тебя «долго»? — мой голос начал подниматься, переходя на крик, и я уже не могла его сдержать. 

— Я просто задержался, — его голос был спокоен, как всегда, и это спокойствие резало меня сильнее любых криков. 

— Просто задержался, — я усмехнулась снова, и этот звук был похож на скрежет металла. — У тебя постоянно «задержался», «задержали», «попал в пробку». Мне это надоело! — я размахивала руками, чувствуя, как злость накатывает горячей волной. — Мне завтра рано вставать, а я сижу и жду, где же там мой Сашенька, скоро ли он приедет. Ну ещё часик подожду, и точно приедет. Мне это надоело! 

— Почему ты не легла тогда спать? Раз тебе вставать рано, — он потирал глаза, и я видела, что он сильно устал. Но в тот момент мне было всё равно — моя усталость была другого рода, она копилась неделями. 

— Почему? — я смеялась, но это был смех сквозь слёзы. — Да потому что мне надоело! Надоело то, что я вижу тебя только спящим, когда ухожу в вуз. Как и ты приходишь, когда я уже сплю! Как только я прихожу со своих дел, ты уже уходишь! Мы живём как соседи: «привет», «пока», «спасибо», «пожалуйста»! Я хочу хотя бы с тобой засыпать! Я многого хочу? — глаза наполнялись слезами, и я уже не пыталась их сдерживать. 

— Саш, ничего не могу с этим поделать, но буду стараться, правда, — он подошёл ко мне ближе, будто хотел обнять, но я почувствовала, что любое прикосновение сейчас будет слишком тяжёлым. 

— Уже какой месяц говоришь мне, что будешь стараться, но что-то не стараешься, — я отступила на шаг, увеличивая расстояние между нами. Он хотел меня обнять, но я отошла от него. — Спокойной ночи тебе, — я развернулась и пошла в комнату, чувствуя, как тишина квартиры давит на уши.

---

Сегодня у нас наконец-то вместе, у нас так называемый выходной. Но я не чувствовала его как выходной — скорее как передышку перед бурей. Я знала: один звонок, и он может сорваться и уехать, оставив меня одну в этой тишине. 
Мы сидели и ужинали. Я копалась в тарелке вилкой, перебирая еду, будто пыталась найти в ней ответы на вопросы, которые не решалась задать вслух. 

— Почему у тебя настроения опять нет? — спросил он, попивая газировку. 

— Опять, — я хмыкнула, и этот звук прозвучал в тишине комнаты как щелчок. — То есть у меня вечно нет настроения. 
Я оторвала взгляд от тарелки и подняла на него глаза. В них было столько всего: обида, усталость, надежда, которая всё ещё не хотела умирать. 

— О боже, ну Саш... — он произнёс это так привычно, так буднично, что меня передёрнуло. Как же я ненавижу это «о боже»! Кто вообще придумал эту фразу, которая звучит как приговор? 

— Что «о боже»? Пойми, я хочу чистого женского внимания. Чтобы ты пришёл, обнял, когда мне это надо, а не пропадал постоянно на съёмках! — я смотрела в эти бездонные глаза, и иногда мне казалось, что я терплю всё это только из-за них. В них ещё жила какая-то искра, которую я боялась потерять. 

— Мы об этом говорили и не раз, давай не поднимать эту тему сотни раз, — он говорил спокойно, и от этого спокойствия мне становилось только хуже. 

— Да давай вообще не будем ни о чём говорить! Я просто хочу, чтобы ты мне уделял больше времени. Чтобы ты смотрел на меня так, как тогда, в самом начале. Чтобы хоть что-то делал для наших отношений. Почему стараюсь только я? 

— Я тоже стараюсь. Если я стараюсь не так, как ты хочешь, то в чём моя вина? Объясни, чего ты хочешь? 

— Чего я хочу? А ты чего хочешь? 

— Хочу, чтобы мы меньше ссорились. А ты чего хочешь? А? 

— Сейчас скажу, чего я хочу, на твоём языке. Как ты это думаешь: «Она задолбала меня своими капризами и нытьём, постоянно всё превращает в ссоры и требует больше внимания». А теперь скажу на своём языке пару ласковых слов. Даже если ты их напишешь в переписке, мне уже будет приятно. И хочу, чтобы ты говорил правду. Например: «Я приеду не скоро, не жди меня», а не то, что «я приеду скоро». Это так сложно? 

— Если я так напишу, ты всё равно будешь этим недовольна, — он уже начинал нервничать, и его голос стал чуть громче, будто он пытался перекричать мою обиду. 

— Мне кажется, что я никогда не бываю довольна! — я встала из-за стола, чувствуя, как земля уходит из-под ног. 

— Опять обиделась? 

— А что, не опять? Опять обиделась, опять без настроения, опять недовольная! — я скинула тарелку со стола, и звук разбивающейся посуды прозвучал как финальный аккорд. Осколки разлетелись по полу, как осколки наших ожиданий. — Спасибо, наелась! — я ушла в комнату и легла на кровать, прижимая к себе ноги, будто это могло защитить меня от всего мира.

---

Сегодня — год наших отношений. Я приготовила для нас праздничный ужин, стараясь вложить в каждое блюдо частичку той нежности, которую не могла выразить словами. Накрасилась, сделала локоны, одела платье тёмно-коричневого оттенка без рукавов, с завязками на шее. Оно было выполнено из полупрозрачной сетчатой ткани с россыпью пайеток и мелких декоративных элементов. Модель отличалась драпировкой в зоне декольте и лёгкой оборкой по низу. В этом платье я хотела быть красивой не для кого-то, а для него — чтобы он посмотрел и увидел, как много я вкладываю в этот день. 
Я ждала четвёртый час, сидя на стуле. Время тянулось, как резина, и с каждой минутой надежда таяла, оставляя после себя только горьковатый привкус разочарования. Я уже почти засыпала, прямо сидя, уронив голову на грудь. Слёзы лились по щекам, оставляя мокрые дорожки. 
Наконец, дверь открылась. Он пришёл. Я пошаркала к нему, стараясь скрыть дрожь в ногах. 

— Привет, — он подошёл и поцеловал меня в щёку — так буднично, будто это был обычный вечер. 

— Привет, — я была спокойна. Не было сил ни кричать, ни плакать, ни биться в истерике. Внутри была только пустота. 

— Что ты такая нарядная? Повод есть? — спросил он, оглядывая меня с лёгким удивлением. 

— Повод? — я улыбнулась, но улыбка вышла кривой, натянутой. — Сегодня год наших отношений. А так повода нет, нету. 
Он цокнул языком, и этот звук ударил по нервам. 

— Ну забыл, правда. Просто твои постоянные праздники мне запудрили голову, — он говорил это как-то раздражительно, будто я сама виновата в том, что он забыл. 

— Забыл... Ну с кем не бывает, — я развернулась, чтобы уйти в комнату, но он взял меня за запястье. Его пальцы были тёплыми, но этот жест не принёс утешения. 

— Хватит обижаться, а то уже мне это надоело, — слова прозвучали как пощёчина. Слёзы начали литься ручьём из глаз, уже не сдерживаясь. 

— Отвали, — я вырвала руку и пошла в комнату, хлопнув дверью. Звук удара отозвался эхом в груди.

---

— Почему ты мне говоришь всё в последний момент? Чем я это заслужила? — я кричала, и мой голос дрожал от напряжения. 

— Что изменит, если я скажу это тебе за неделю, а не за пару дней? 

— Ничего не изменит, просто эти постоянные недоговорённости я уже не перевариваю! Пойми меня! Ты врёшь и не договариваешь мне! 

— Если бы я сказал, ты бы начала просить, просить до уезда уделить тебе день. А у меня таких дней нет. Я старался до уезда уделить побольше времени, но не получилось, — он оправдывался, и каждое его слово только подливало масла в огонь. 

— Да, просила, потому что я тебя люблю! А ты? Ты меня вообще любишь? 

— Конечно, конечно, люблю, Саш, — он обнял меня, и я откинулась ему в плечо. Но даже в этом объятии я чувствовала расстояние, которое становилось всё больше.

---

Дверь хлопнула. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и в мыслях пронеслось: «Наконец-то он пришёл». Я не могла уснуть, пока он не придёт, — эта привычка въелась в меня, как запах дождя в мокрую одежду. Он копошился на кухне, делал свои какие-то дела. Через минут тридцать он подошёл к двери нашей комнаты. Точнее, пытался подойти — она была закрыта. 

— Саш, ты угораешь? — сказал он за дверью. Конечно, я угораю. Мне же так смешно. — Саш, открой, мне задолбалось всё тебе объяснять по тысячу раз, — он ждал ответа, а я молчала. Тишина стала моей бронёй. — Ты мне предлагаешь, где спать? 

— Где хочешь. Хочешь на диване, хочешь в своей комнате, хочешь на скамейке с бомжами, хочешь у друзей, а хочешь — к другой бабе иди! — я кричала, и слова вылетали, как пули, не давая шанса на пощаду. 

— К какой бабе? Саш! — он звал меня, но я не отвечала. Не хотела. Не могла. Он ушёл спать. На утро я увидела его на диване у себя комнате . Он лежал, свернувшись калачиком, и выглядел таким беззащитным, что на мгновение мне захотелось подойти и накрыть его пледом. Но я не подошла.

---

У Саши сегодня выходной, а у меня только одни съёмки. Я попросила Сашу подождать пару часов — я быстро соберусь и вернусь. Мы могли бы провести этот вечер вместе, могли бы просто посидеть, поговорить, посмотреть какой-нибудь глупый фильм и смеяться над тем, что раньше казалось смешным. 
Я быстро собралась и поехала. Через два часа я вернулась, чувствуя лёгкое волнение от того, что сейчас мы будем вместе. Саша стоял в прихожей и куда-то собирался. Я насторожилась, чувствуя, как надежда начинает трепетать, как пламя на ветру. 

— Ты куда? 

— На съёмки. Срочно вызвали, надо заменить человека. 

— Ты обещал. Обещал, что проведём вечер вместе, — мой голос дрогнул, и я попыталась удержать эту дрожь, но она всё равно прорвалась наружу. 

— Ты же тоже срываешься на съёмки, если тебя просят. 

— Когда я тебе обещаю что-то, я всегда это выполняю. А ты? — слова повисли в воздухе, тяжёлые и горькие. 

— Мне надо бежать. Я тебя ждал, чтобы объяснить, — он смотрел на меня, и в его глазах была усталость, но не та, которая просит прощения, а та, которая ищет оправдания. 

— Ну и иди. Уже надоело слушать твои оправдания! Надоело! Вали куда хочешь, можешь и не возвращаться даже! — я поджала губы, стараясь не дать слезам пролиться. 

Он вздохнул — этот вздох был полон тяжести, которую мы оба несли. 

— Пока, — он вышел из квартиры, не обмолвившись ни словом. Дверь закрылась с тихим щелчком, и этот звук отозвался во мне, как удар колокола. 
Я схватила вазу и кинула её в стену. Осколки разлетелись по прихожей, сверкая в лучах заходящего солнца, как осколки наших обещаний.

Таких ссор — тысячи! Они накатывают, как волны в шторм: сначала едва заметная рябь, потом — тяжёлые, свинцовые валы, что обрушиваются с такой силой, будто хотят смыть всё до основания. Мы можем месяцами жить в обманчивой тишине, когда даже воздух между нами кажется тёплым и спокойным, а потом в один миг всё рушится — и ссоры вспыхивают каждый божий день, словно кто-то поднёс спичку к сухой траве. 

На чём же держатся наши отношения? Наверное, на том, что я его люблю, а он меня. Но эта любовь сейчас похожа не на прочный канат, а на тонкую нить, по которой мы балансируем над пропастью. И эта постоянная ругань бесит до скрежета в зубах, до желания кричать в подушку, чтобы никто не слышал. 

А больше всего меня бесят его завтраки про то, что «всё будет хорошо», его постоянные извинения, которые с каждым разом звучат всё тише и кажутся всё более пустыми, будто слова стёрлись от частого употребления и потеряли смысл. Они висят в воздухе, как старые, выцветшие флажки на ветру, — вроде бы есть, а радости не приносят. Такое чувство, будто наши отношения медленно, капля за каплей, утекают сквозь пальцы, как вода из треснувшей чашки. 

Наши отношения держатся ещё и на том, что Саша не срывается на меня. При всех ссорах он никогда на меня не кричит — может чуть повысить голос, но тут же осекается, будто сам боится того, что может вырваться. Наверное, если бы мы кричали вдвоём, наши отношения закончились бы при первой же большой ссоре — разлетелись бы на осколки, как стекло под тяжёлым сапогом. Но он держит себя в руках. Держит, и в этом есть какая-то странная, горькая надёжность. 

И главное — я говорю всё, что чувствую, выкладываю на стол все свои желания, страхи, надежды, даже те, что стыдно произносить вслух. А он — нет. Он молчит, прячет эмоции за спокойной маской, и это молчание давит сильнее любых криков. В отношениях ведь надо, чтобы говорили двое, а не один. Я объясняю ему это снова и снова, подбирая слова, пытаясь достучаться, но они будто ударяются о невидимую стену и падают к ногам бесполезными комками бумаги. Я даже психолога предлагала — а он ни в какую, отмахивается, будто это клеймо, будто признать, что нужна помощь, — значит, проиграть. 

Я слышала про сложный период в отношениях. Это он? Или это просто знак, что мы не подходим друг другу, как ключ не подходит к замку, сколько ни крути? Я не знаю. И когда я узнаю? Когда? Этот вопрос сверлит мозг, как надоедливая муха, от которой невозможно отмахнуться. 

Из-за этого я постоянно плачу. Слёзы стали моими верными спутниками: они катятся по щекам по любому поводу — из-за забытого обещания, из-за равнодушного взгляда, из-за того, что чашка стоит не там. И эти слёзы, как ядовитый сок, разъедают меня изнутри, выливаясь в новые проблемы. У меня опять начались проблемы с весом — старые демоны вернулись, постучали в дверь и снова поселились в моей голове. 

Проблемы с весом у меня с шестнадцати лет. В переходный возраст я набрала и весила пятьдесят восемь килограммов при росте сто шестьдесят восемь сантиметров. В модельной школе мне сказали прямым текстом: «Ты толстая». Эти слова врезались в память, как острые осколки стекла, и с тех пор я начала воевать с собственным телом. Контроль над весом я потеряла, когда пришлось успевать всё сразу: работать, готовиться к экзаменам, заниматься моделингом. Дни сливались в бесконечную карусель, и я питалась всем, чем попало, — кусочками на бегу, шоколадками из автомата, бутербродами, которые даже не чувствовала на вкус. 

Потом я резко сократила питание до минимума. Начался сильный стресс, переработки, бессонные ночи. Я похудела до сорока килограммов, а в росте вытянулась до ста семидесяти сантиметров. Родители, видя, как я таю на глазах, отвели меня к врачу. Мне поставили расстройство пищевого поведения (РПП) и назначили диету. Но потолстеть я так и не смогла — только скинула ещё два килограмма, уже не по своей воле, и весила тридцать восемь. Врач тогда всерьёз заговорил о риске анорексии. В модельном агентстве мне снова сказали, что на такую худощавую модель никто не поведётся. 

Тогда я начала есть — в огромных количествах, до рвотного рефлекса, будто пыталась наказать себя за худобу. Вернула вес до пятидесяти килограммов, а потом снова скинула до сорока шести. Я считала, что мой идеальный вес — это сорок пять–сорок восемь, золотая середина, где я могла бы чувствовать себя нормально. Но во время переезда в Москву я опять похудела — до сорока двух килограммов. Именно с этим весом я и встретилась с Сашей. 

Вес возвращался постепенно, я набрала до сорока пяти — и это тогда казалось пределом, достижением, маленькой победой. Но после ссоры с Таней я снова сорвалась — и набрала до пятидесяти пяти. Когда я поняла, что вес не уходит, будто прилип ко мне, как грязь к ботинку, я снова перешла на диету. Через несколько месяцев весила пятьдесят — и это уже было хорошо, почти победа. 

А сейчас, на фоне постоянных ссор с Сашей, я снова похудела — до сорока одного килограмма. Эти постоянные перепады веса — это ужасно, это как жить на американских горках, когда тебя то подбрасывает вверх, то швыряет вниз, и ты не знаешь, когда это закончится. Я не могу это контролировать. При стрессе я либо ем без остановки, пока желудок не взвоет от боли, либо просто плачу, и аппетита нет вообще, будто тело отказывается принимать пищу, как отвергает что-то ядовитое. При ссоре с Таней я ела сладости, булочки, всё подряд, пытаясь заглушить боль сладким. При ссорах с Сашей я плачу, и кусок в горло не лезет — даже запах еды вызывает тошноту. 

Сложно описать, что произошло за полгода. Это время учит меня многому, но я не понимаю, чему именно. Может, я стала сильнее — или, наоборот, беззащитнее, уязвимее, как оголённый нерв, к которому больно даже прикоснуться. Время идёт, я расту, взгляды меняются, и жизнь рядом со мной тоже меняется, перекраивается, как ткань под ножницами портного. 

Вся моя жизнь сейчас похожа на один бесконечный сериал, и пока что это драма, где я постоянно плачу и ищу спасения, оглядываясь по сторонам в надежде, что кто-то протянет руку. Будет ли всё хорошо? Я не знаю, но так хочу знать. Хочу, чтобы хоть раз кто-то мне подсказал, что делать в такой ситуации, как принять решение, и приму ли я правильное решение — или снова ошибусь, как ошибалась столько раз до этого. 

Это единственное, что я хочу сейчас знать: сколько терпеть эту боль в отношениях, долго ли это всё будет продолжаться. Когда пройдёт этот период, и сможем ли мы с Сашей переступить на новую главу наших отношений — или эта дверь навсегда останется закрытой? 

Это мой вопрос. Мой вопрос, который терзает меня день и ночь, не давая уснуть. Мой вопрос дня. Мой вопрос без ответа.