Второй шанс||•Саша парадеевич

Я лежала на кровати, будто придавленная тяжестью собственных мыслей — они ворочались в голове, как угли в остывающем костре, обжигая и не давая покоя. Я не хотела ничего делать, ни шевелиться, ни дышать слишком глубоко. Сегодня у меня выходной, и я лелеяла робкую надежду, что он не повторит унылый сценарий прошлой недели, когда время тянулось, как густая смола, капля за каплей.

Таня предлагала пройтись по магазинам, пощекотать нервы витринами и примерками, но мне хотелось только одного — замереть, раствориться в тишине комнаты, лежать и смотреть в потолок, где бежала тонкая трещинка, похожая на застывшую молнию. В этом неподвижном созерцании виделось мне единственное спасение, лучшее и самое честное решение.

От этого тягучего «отдыха» меня резко вырвало уведомление — оно звякнуло, как брошенная на кафель монета, и экран вспыхнул именем «Саша».

Чат:
Саша
Привет, не хотела бы сегодня встретиться? Ты говорила, что у тебя выходной сегодня, правильно же, да?

Вы
Привет! Да, у меня выходной. Так что... ты меня приглашаешь на свидание?

Саша
Ну, можно и так считать. Сегодня в 5 на набережной Москвы‑реки, возле метро, хорошо?

Вы
Да, хорошо.

Я прижала телефон к сердцу, словно пытаясь унять внезапную бурю внутри, и губы сами растянулись в улыбке, которую уже невозможно было сдержать. В комнату ворвалась Таня, её тень скользнула по стене, как луч прожектора.

— Что ты лыбишься? В телефон влюбилась? — съязвила она, но в голосе слышалось любопытство, приправленное долей ехидства.

— Нет, не в телефон, в другого человека, походу... Но я не могу с ним быть, — слова вырвались шёпотом, будто я боялась спугнуть их. Мне казалось, что я сейчас взорвусь от эмоций — они бурлили внутри, как перегретый пар, и я не знала, что с этим делать. Хотелось одновременно рыдать, чтобы смыть эту непонятную тяжесть, и визжать от радости, пока не охрипну. Я чувствовала себя Гамлетом, застывшим на краю пропасти: «любить или не любить?», и этот вопрос звенел в висках.

— В кого? В кого? В кого? — повторяла Таня, подпрыгивая на месте, как нетерпеливый щенок, и ждала ответа, будто от него зависела судьба вселенной.

— В Сашу, наверное... Но это не точно, — сказала я неуверенно, и моя улыбка вышла неловкой, будто приклеенной наспех. — Он на свидание меня пригласил, а я согласилась.

Я неуклюже улыбнулась, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец.

— О‑о‑о‑о! Правда?! Я так рада за тебя! — воскликнула Таня, и её радость, кажется, была даже ярче моей — она светилась, как праздничный фейерверк.

— Таня, но я приехала в Москву не за этим! Я приехала строить карьеру! Чёрт! Ещё этот уговор с агентом по поводу публичных отношений! — я схватилась за голову, чувствуя, как реальность обрушивается на меня ледяным душем. Мысли путались, как нитки в заброшенном клубке. — Я не знаю, что мне делать!

— Сашуль, — Таня подошла, положила руку мне на сердце, и этот простой жест вдруг стал якорем в шторме. — Говорю как будущий психолог: слушай сердце.

Она дотронулась до моего носа, как в детстве, когда хотела развеять грусть, и ласково улыбнулась. Потом вышла из комнаты, оставив меня наедине с этой улыбкой, а я упала на кровать с таким громким вздохом, будто из меня выпустили весь воздух.

В час я начала собираться, будто готовясь к битве, а не к свиданию. Я помыла голову, и пар от горячей воды окутал ванную, словно туман над рекой. Сделала укладку — волосы легли послушными волнами, будто знали, что сегодня им предстоит блистать. Нанесла макияж, слой за слоем, пряча под пудрой смятение.

Потом началась мучительная пытка выбором наряда. Хотелось чего‑то женственного и элегантного, чтобы в нём можно было чувствовать себя королевой, но с другой стороны, не хотелось слишком наряжаться, чтобы не подавать лишних надежд, не рисовать воздушных замков там, где их ещё нет.

В итоге я остановилась на розовом топе‑тунике нежно‑розового цвета — ткань шифона струилась, как утренний туман, лёгкая и невесомая, с тонкими бретелями и многослойными воланами, которые обещали танцевать при каждом шаге. К нему я подобрала джинсовую голубую юбку мини — этакий дерзкий контраст, который должен был сказать: «Я открыта, но не безоружна». На ноги надела бежевые туфли на каблуке с бантиком — милые, но коварные: в них хотелось кружиться, но они же могли и предать, заставив споткнуться от волнения. В бежевую сумку я накидала всё подряд, будто собиралась в кругосветное путешествие, а не на свидание: помаду, салфетки, запасной пластырь — на всякий случай. Перед выходом мазнула губы маслом — и этот лёгкий блеск стал последней деталью, словно печать на письме, которое страшно отправлять.

Выйдя из дома, я шагала к метро, и каждый шаг отдавался в груди барабанной дробью. Доехав до нужной станции, я вышла на набережную. Там ещё никого не было. Я стояла, заворожённая видом реки — она текла, равнодушная и величественная, отражая в себе серое небо и редкие огни города. Я любовалась ею, но краем глаза высматривала в толпе знакомую белую стрижку, каждую минуту надеясь увидеть его.

Проходило 10 минут, 20, 30, 40... Время растягивалось, как резина, и каждая секунда становилась тяжелее предыдущей. Я чувствовала себя наивной дурой, которая стоит и ждёт, как преданная собачка, высматривая хозяина в толпе чужих лиц. Стыд накатывал волнами, обжигая щёки, и я уже не могла смотреть на реку — её вечное движение только подчёркивало мою нелепую неподвижность. Наконец, я развернулась и ушла, даже не стала ему звонить. Гордость, тонкая и хрупкая, как стекло, не позволила унижаться ещё больше.

Я шла по тёмной улице, где фонари давным‑давно перегорели или тускло мигали, отбрасывая на асфальт рваные пятна света. Тени плясали вокруг, будто насмехаясь надо мной.

Зайдя домой, я скинула эти проклятые туфли — они впивались в ноги, как напоминание о напрасных надеждах. Слёзы нахлынули внезапно, как ливень после засухи, и я кинула сумку — она упала на пол с глухим стуком, будто выдохнула вместе со мной.

— Саша, ты? — донёсся голос Тани с кухни, тёплый и родной среди этой холодной тишины.

— Я! Я! — крикнула я и побежала в комнату, будто там можно было спрятаться от всего мира.

— Саша, что случилось? — Таня приоткрыла дверь и увидела меня — я лежала на кровати лицом в подушку, и вся моя бравада рассыпалась, как карточный домик от лёгкого дуновения.

— Всё норм, выйди, пожалуйста, — прошептала я, не в силах поднять голову.

Таня закрыла дверь, а я уткнулась в подушку ещё крепче, будто она могла поглотить всю эту боль. Потом я металась по комнате, швыряя подушки и всё, что попадалось под руку, — это был мой тихий бунт против несправедливости дня. Переоделась в старое худи, которое пахло домом и спокойствием, и вышла из комнаты.

По дороге в туалет я смыла макияж — вода уносила с собой не только тушь и пудру, но и фальшивую уверенность. Собрала волосы в небрежный пучок, будто сбрасывая с себя роль, которая сегодня так и не пригодилась. Потом пошла в душ, чтобы смыть весь груз с плеч, чтобы вода забрала с собой разочарование и обиду, оставив только чистую усталость.

После душа я вышла из ванной и направилась в коридор. По пути заметила, что на кухне сидит Таня, а рядом с ней какой‑то парень — они пили чай и смеялись, и их беззаботный смех резанул по ушам, как скрип мела по доске.

— Тань, можно тебя? — я махнула головой в сторону коридора, голос дрожал, но я старалась держать себя в руках.

Таня подошла, и я прошептала, чувствуя, как внутри всё сжимается:

— Таня, это кто?!

— Эм... Это Кирилл, парень, — так же шёпотом ответила она.

— Какой, чёрт возьми, Кирилл, когда я сюда пришла, он тоже тут был?! — я почти кричала, но шёпот делал этот крик ещё более отчаянным.

— Да, он был тут... В порыве твоей агрессии или ненависти — сама не знаю, что там происходило, — оправдывалась Таня.

— А ты мне сказать не могла?! — мой голос чуть не сорвался на крик, и я повторила уже шёпотом: — А ты мне сказать не могла?

— Ты сама сказала, чтобы я вышла, и вообще... Я боялась тебя трогать в тот момент, — тихо призналась Таня, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на вину.

В проходе появился высокий брюнет — Кирилл, видимо.

— Таня, у вас тут всё хорошо? — спокойно спросил он, будто не замечая напряжения, которое висело в воздухе, как грозовая туча.

— Да, Кирилл, я сейчас приду, — ответила Таня, и я убедилась, что он ушёл, прежде чем снова зашептать:

— Таня, чтобы через час его не было.

— Хорошо, моя госпожа, — Таня шутливо поклонилась, пытаясь разрядить обстановку, но я не была готова смеяться.

— И перестань меня так называть! — крикнула я ей вслед, а потом замерла, пытаясь вспомнить, зачем вообще шла в коридор. Оглядев всё вокруг, я заметила свою сумочку и вспомнила: я шла за ней.

Я села на корточки и начала рыться в ней, пальцы дрожали, а беспорядок внутри казался отражением хаоса в моей голове.

— Чёрт! — выкрикнула я на весь дом, и эхо моего голоса прокатилось по комнатам. — Чёрт, чёрт, чёрт! Да почему же всё со мной?! Я ненавижу этот день! — слёзы снова подступили к глазам, горячие и злые. — Лучше бы я лежала на кровати и не вставала с неё, как и собиралась!

На мои крики прибежала Таня, её лицо выражало смесь раздражения и беспокойства.

— Что опять? — возмутилась она, но тут же смягчилась, увидев мои слёзы.

— Ничего страшного! Я сегодня сорок минут как дура простояла, ждала парня, который мне нравится! Потом ещё полтора часа добиралась домой, в этом душном вонючем метро, потому что он не пришёл! А сейчас выясняется, что я оставила телефон на набережной! Я ненавижу этот день! — я расплакалась и прикрыла глаза руками, будто так можно было спрятаться от реальности.

— Так, Кирюш, тебе пора домой, у нас небольшие проблемы, — услышала я голос Тани, обращённый к Кириллу.

— Да, я всё услышал, — ответил он спокойно.

— Так, Саша, поднимайся, — Таня подняла меня и мягко повернула в сторону кухни. Я побрела туда, как сомнамбула, и села на стул, чувствуя себя совершенно опустошённой.

Вскоре Таня вернулась, заварила чай, достала коробку конфет — наверное, тех самых, что ей подарил Кирилл. Она поставила кружки на стол, открыла конфеты и села напротив меня, глядя прямо в глаза, без лишних слов.

— Рассказывай, — просто сказала она, и в этом коротком слове было столько тепла, что плотина внутри меня начала рушиться.

И я начала рассказывать всё в красках, со слезами на глазах, выплескивая наружу каждую мелочь, каждое сомнение и каждую обиду. Слова лились потоком, и с каждым предложением становилось чуть легче, будто я освобождалась от тяжёлого груза.

— Ну, Сашуль, мы купим новый телефон, тебе всё восстановят, моя ты хорошая, не расстраивайся, — Таня обняла меня, и в этом объятии я наконец почувствовала, как падает последний камень с плеч.

Я рассказала ей всё, что было на уме, всё, что думала и боялась произнести вслух. И мы сидели до глубокой ночи, чаёвничали, говорили и смеялись сквозь слёзы, пока тьма за окном не стала чуть менее пугающей.

— Знаешь, одним словом, это был «шикарный» день! — наконец сказала я с горькой усмешкой. — И я его точно не забуду.

Мы рассмеялись, и в этом смехе не осталось тяжести — только усталость и странное, почти болезненное облегчение.