Библиотека Хаоса

Повествование от Лилии Вейн

Сорок семь минут в кресле Айзека Найта стали для меня пыткой иного рода. Не физической. Но той, что заставляет каждый мускул быть настороже, каждую мысль — под контролем. Его «термометры» жужжали, экраны мерцали зелёными и синими волнами, а он сам перемещался по лаборатории с беззвучной целеустремлённостью хищника, время от времени бросая на меня быстрые, оценивающие взгляды. В его карих глазах, которые я в оранжерее счела просто объективными, теперь читалось нечто иное: сосредоточенное раздражение.

— Странно, — произнёс он впервые через двадцать минут, остановившись перед главным экраном. Его голос был ровным, но в нём появилась лёгкая, металлическая зазубрина. — Скачок в дельта-диапазоне. Необъяснимый с точки зрения текущего уровня стресса. Повторяю замер.

Процедура повторилась. Его пальцы, холодные и точные, поправляли датчик у моего виска. Я застыла, пытаясь дышать так, как дышала бы обычная «эмпатка», а не существо, прячущее под кожей целый зверинец.

— И снова, — сказал он, и теперь в его тоне явственно прозвучало недовольство. — Аномалия. Показания не сходятся с эталонными паттернами для заявленной способности. Эфирный след… пятнистый. Неравномерный.

Гомес, до этого тихо болтавший с Мортишей в углу, навострил уши.
— О! Неравномерность? Может, это гениальная особенность? Как мрамор в скульптуре — делает уникальной!

Айзек даже не обернулся.
— Гомес, в измерениях нет «уникальности». Есть точность и погрешность. Здесь — погрешность зашкаливает. Или субъект намеренно искажает данные.

Последняя фраза повисла в воздухе ледяной глыбой. Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Мортиша выпрямилась, её взгляд стал холодным и острым, как лезвие.

— Айзек, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но с невероятной силой. — Ты намекаешь, что Лилия лжёт?

Он наконец оторвался от экрана и посмотрел на нас. На его высоком лбу легла тень от падающих кудрей. В его позе не было агрессии, только холодное, научное разочарование.
— Я не занимаюсь намеками, Мортиша. Я констатирую факт. Показания её биополя не соответствуют ни одной известной модели для эмпатии, анималистической или иной. Они хаотичны. В них есть всплески, которые я не могу отнести ни к одной измеримой эмоции или магической способности из базы данных. Это либо невероятное открытие… — он сделал паузу, и его взгляд упёрся в меня, — либо сознательное вмешательство в процесс измерения. Что, по сути, саботирует исследование.

В его глазах горело не злорадство, а чистая, неподдельная досада учёного, столкнувшегося с бракованным образцом. Я для него была этим бракованным образцом. Сломанным прибором, который портит чистоту эксперимента.

— Может, твои приборы просто несовершенны? — бросила Мортиша, подходя ближе. Её тень легла между мной и Айзеком.

— Вероятность ошибки аппаратуры — 0,3%, — отрезал он. — Я проверил калибровку перед сеансом. Погрешность вносит субъект. — Он выключил главный экран, и мерцание погасло. Сеанс был закончен с чувством полного провала. — Сегодняшние данные бесполезны. Их нельзя использовать для построения эталона.

Я встала с кресла. Ноги были ватными. Мне хотелось сжаться, исчезнуть, чтобы этот пронзительный, раздражённый взгляд перестал меня разбирать на составные части, которые он счёл негодными.

— Извини, — прошептала я, сама не зная, за что извиняюсь. За то, что я — это я? За то, что мой дар не желал втискиваться в его формулы?

Он снова посмотрел на меня, и в этот раз я чётко увидела это — неприязнь. Не личную, нет. А ту неприязнь, которую испытывает мастер к упрямому, неподатливому материалу, не желающему принимать нужную форму.
— Извинения не меняют данных, — сказал он просто. — Если вы решите повторить попытку, вам придётся научиться… не мешать собственному сканированию. Или признать, что ваша способность не поддаётся рациональному анализу. Что маловероятно. Всё в этом мире поддаётся анализу. Нужно лишь найти правильный инструмент.

Последние слова прозвучали как вызов. И как приговор. Пока он не найдёт «правильный инструмент» чтобы вскрыть меня, я буду для него помехой. Раздражающей, нелогичной аномалией.

Гомес, наконец осознав градус напряжения, поспешил разрядить обстановку.
— Ну, первый блин комом, как говорится! Зато теперь мы знаем, что Лилия — девушка-загадка! А загадки, Айзек, мой друг, созданы для того, чтобы их разгадывать, а не выбрасывать в мусорное ведро данных!

Айзек ничего не ответил. Он уже отвернулся и начал вытирать мел с грифельной доски, всем своим видом показывая, что тема закрыта. Мы с Мортишей молча вышли из лаборатории. Гомес последовал за нами, бормоча что-то об «упертости гениев».

---

Путь обратно в нашу башню был пройден в гнетущем молчании. Только когда дверь комнаты захлопнулась за нами, отсекая внешний мир, я позволила себе содрогнуться.

— Холодный, бесчувственный робот, — выдохнула Мортиша, с силой бросая свою сумку на кровать. Её обычно бесстрастное лицо было искажено гневом. — Как он смеет! «Сознательное вмешательство»! «Саботаж»!

— Он… прав, — тихо сказала я, садясь на край своей кровати и обхватывая голову руками. — Я вмешивалась. Я старалась всё контролировать, скрыть… и это исказило картину. Я — хаос для его порядков. Он это почувствовал.

— Ты не хаос! — резко сказала Мортиша, опускаясь рядом. — Ты — сложная. Его примитивные машины просто не могут этого охватить.

Я покачала головой. Она защищала меня, и это было бесценно. Но она не понимала всей глубины провала.
— Для него сложное — это то, что можно разложить на простые составляющие. А я… я не разлагаюсь. Я превращаюсь. В прямом смысле. Его приборы уловили краешек этого — эту «пятнистость», эти «всплески». Это был не контроль, Мортиша. Это был зверь, пытавшийся не вырваться на волю, пока его тыкали щупальцами. Айзек это уловил. И ему это не понравилось. Потому что это нельзя посчитать.

Мы сидели в тишине. За окном начинал накрапывать дождь, стучавший по стеклу, словно пытаясь достучаться.

— И что теперь? — спросила я в пустоту. — Он будет избегать меня? Считать сбоем в системе?

— Возможно, — сказала Мортиша после паузы. Её гнев улёгся, сменившись её обычной, стратегической ясностью. — Но Гомес не позволит ему просто вычеркнуть тебя. Он уже, уверена, строит планы, как «подружить» вас. А Гомес, когда хочет чего-то, упрям, как… ну, как Айзек со своими расчётами. Они встретятся где-то посередине. В хаосе.

Несмотря на всё, я слабо улыбнулась. Мысль о том, что неукротимый Гомес станет моим невольным защитником и адвокатом в глазах раздражённого гения, была одновременно абсурдной и обнадёживающей.

Так и вышло. В последующие дни Айзек Найт избегал меня. Если наши пути пересекались в коридоре (что случалось редко, ибо он, казалось, перемещался по академии по строго выверенным маршрутам), он лишь коротко, холодно кивал и ускорял шаг. Его взгляд скользил по мне, как по неинтересному, но слегка досадному препятствию на пути.

Но Гомес взял миссию на себя. Он стал появляться не один, а с настойчивыми приглашениями, которые, как я понимала, исходили не от Айзека.
— Лилия! Мы с Айзеком сегодня будем тестировать новый звуковой дезинтегратор паутины! Нужен чуткий слух, чтобы определить оптимальную частоту! Твой эмпатический дар должен чувствовать дискомфорт пауков, верно?
Или:
— Айзек говорит, что для нового проекта нужны данные о невербальных реакциях на внезапные тактильные стимулы! Ты же мастер по контролю над реакциями, я видел! Поможешь?

Я всегда отказывалась. Вежливо, но твёрдо. Боялась снова оказаться под прицелом тех карих глаз, полных научного разочарования. Но Гомес не сдавался. А однажды, за обедом, он прямо сказал, роняя ложку в суп с драматическим видом:

— Знаешь, он о тебе спрашивает.
Я замерла, кусок хлеба застыл у губ.
— Что?
— Спрашивает. Не напрямую, конечно. «Почему субъект Вейн отказывается от участия в дальнейших тестах? Страх перед процедурой? Недостаток мотивации?» — Гомес скорчил гримасу, пародируя безэмоциональный тон Айзека. — Я сказал, что, может, его ледяной приём кого угодно отпугнет. Он ответил: «Эмоциональная составляющая не должна влиять на получение объективных данных. Это нерационально».

— И что ты сказал? — спросила Мортиша, отложив вилку.
— А я сказал: «Дорогой друг, люди — не данные. Они иррациональны по определению. Особенно интересные люди». Он нахмурился и ушёл что-то пересчитывать.

Этот маленький диалог что-то во мне сдвинул. Он не просто вычеркнул меня. Я оставалась для него нерешённой задачей. Раздражающей, не поддающейся вычислениям, но… задачей. И, как истинный учёный, он, вероятно, ненавидел нерешённые задачи.

Окончательный поворот случился неделю спустя. Я возвращалась поздно из библиотеки, когда в пустом коридоре услышала приглушённые голоса из-за приоткрытой двери классной комнаты. Узнала голос Айзека и… директора.

— …не могу допустить использование непроверенного оборудования на студентах, мистер Найт. Особенно после инцидента с выбросом паралитического газа, который вы называли «побочным эффектом системы фильтрации».
— Это был просчёт в концентрации, — отвечал Айзек, его голос был ровен, но я слышала в нём лёгкую оборонительную ноту. — Устройство безопасно. Мне нужен только один тест. Для калибровки требуется живой субъект с лабильным эфирным полем.
— И вы снова просите разрешения привлечь мисс Вейн? После того, как прошлый сеанс, как я слышал, окончился ничем?
Пауза.
— Предыдущий субъект оказался… некондиционным. Его данные были искажены. Мне нужен кто-то, кто не будет мешать сканированию.

Слово «некондиционный» ударило меня, как пощечина. Я стояла, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться.
— Просьба отклонена, мистер Найт. Найдите другого добровольца. Или сконструируйте искусственный источник нужного поля. Вы же гений, — прозвучал сухой, окончательный голос директора.

Я услышала шаги и поспешно отпрянула в тень. Дверь открылась, и вышел Айзек. Он шёл быстро, его лицо в свете факелов было напряжённым, а губы плотно сжаты. Он не заметил меня в нише. Прошёл мимо, и я уловила обрывок его бормотания, обращённого, казалось, к самому себе:
— …нерационально. Мешают иррациональные факторы. Сопротивление материала… Нужен другой подход. Насильственное успокоение переменной? Нет, это исказит…

Он скрылся за поворотом. Я осталась стоять в темноте, дрожа от обиды, страха и странного, нового чувства — вызова. Я была для него «переменной». «Материалом с сопротивлением». И он ломал голову, как меня обойти, успокоить, заставить вести себя предсказуемо.

В тот вечер, ложась спать, я сказала Мортише:
— В следующий раз, когда Гомес будет звать меня «на помощь Айзеку»… Я, пожалуй, соглашусь.

Мортиша подняла бровь, изучая моё лицо при свете луны.
— Ты уверена? После всего?
— Да, — сказала я, и в голосе моём появилась твёрдость, которой раньше не было. — Если я для него проблема, которую нужно решить… Пусть попробует. Но я не стану удобной переменной. Я буду самой сложной, самой «некондиционной» задачей, с которой он когда-либо сталкивался.

Это была не надежда на понимание. Это была декларация тихой войны. Войны между холодным, упорядоченным разумом и живым, неукротимым хаосом, который прятался во мне. И первый шаг в этой войне я решила сделать на его территории. На его условиях. Чтобы показать Айзеку Найту, что некоторые вещи нельзя измерить. Их можно только… почувствовать. Или сломать об них свои самые совершенные приборы.