Библиотека Хаоса

Повествование от Лилии Вейн

Решение противостоять Айзеку Найту на его территории созревало во мне, как редкий, ядовитый плод. Это было не желание сблизиться, а холодная необходимость. Если он видел во мне угрозу своим расчётам, я должна была стать для него настолько неудобной, чтобы он либо отступил, либо… изменил сам подход. Последнее казалось фантастикой, но я уже научилась, что в «Неверморе» невозможное было лишь вопросом точки зрения.

Тем временем, в моей собственной реальности, разворачивалась другая драма — тихая, страстная и такая же неукротимая, как природа её участников. Я говорю о Мортише и Гомесе.

Если раньше их отношения были для меня красивым, шумным фоном — Гомес с его эксцентричными ухаживаниями, Мортиша с её сдержанной, но очевидной привязанностью, — то теперь что-то изменилось. Вернее, вышло на поверхность. И я стала невольной свидетельницей.

Это случилось поздно вечером. Я вернулась в комнату раньше обычного, застуженная холодным дождём, и замерла на пороге. Они не слышали меня. Мортиша стояла у окна, за её спиной бушевала гроза, и каждый удар молнии на миг освещал её профиль, делая его похожим на статую из мрамора и тени. Гомес был рядом. Но не жестикулировал, не сыпал словами. Он стоял невероятно близко, его руки лежали на её талии, а её пальцы вцепились в складки его жилета, будто она тонула, а он был единственной опорой.

— Ты не понимаешь, — её голос был не тихим, а… сжатым, как пружина. — Каждое её письмо — это петля. «Дорогая дочь, как продвигается изучение композиций для траурных венков? Клиент мистер Стирс выразил заинтересованность в твоём мрачном эстетическом чутье». Она уже продаёт мой вкус, Гомес. Как товар.

— Тогда мы испортим ей сделку, — ответил Гомес, и в его голосе не было ни шутки, ни пафоса. Была редкая, обжигающая серьёзность. — Мы создадим такой скандал, такой восхитительный, эстетически безупречный хаос, что твой вкус станет синонимом опасности и непредсказуемости. И ни один уважающий себя покойник не захочет быть с ним ассоциирован. Я начну с того, что оживлю всех скелетов в её showroom и устрою им джаз-балет.

Мортиша издала странный звук — нечто среднее между рыданием и смехом. Она прижалась лбом к его плечу.
— Ты сумасшедший.
— Для тебя — всегда, — прошептал он, и его руки скользнули выше, к её спине, прижимая её ещё ближе.

Я увидела, как он наклонил голову, как его губы коснулись её шеи, чуть ниже мочки уха. Не поцелуй, а скорее утверждение. Дыхание. Присутствие. Мортиша зажмурилась, и по её щеке скатилась единственная, блеснувшая в свете молнии слеза. Не от боли. От облегчения. От того, что её ледяную крепость не штурмуют, а… принимают вместе с осаждающими её демонами.

— Я не хочу быть Фрамп, — выдохнула она в ткань его рубашки.
— Ты — Мортиша, — сказал он твёрдо, отводя её лицо, чтобы смотреть ей в глаза. — Моя мрачная, прекрасная, ядовитая Мортиша. И если твоя мать не видит этого, она слепа. А слепым, моя любовь, не место в бизнесе, где нужно различать оттенки чёрного.

Их поцелуй, когда он случился, не был нежным. Это было столкновение. Слияние тьмы и пламени. В нём было столько отчаяния, страсти и взаимного понимания, что у меня перехватило дыхание. Я осторожно отступила и тихо закрыла дверь, оставив их в их бурном, приватном мире. Сердце колотилось от чужой, но такой заразительной интенсивности чувств. В их любви не было места расчёту. Только чистая, необузданная правда.

На фоне этой бури эмоций моё предстоящее столкновение с Айзеком казалось стерильным и безжизненным. Но не менее значимым.

Повод представился через пару дней. Гомес, сияющий, как после того самого шторма, ворвался в библиотеку, где я пряталась за стопками фолиантов.
— Лилия! Экстренный случай! Айзек в беде! Его последнее творение — «Эфирный кардиограф» — взбунтовалось! Оно не выдаёт никаких показаний, кроме хаотических всплесков! Ему нужен живой, чуткий субъект, чтобы понять, аппарат сломан или это новый, неизвестный феномен! Ты — наш единственный шанс!

Я почти ощутила, как по спине пробежал холодок. Это был идеальный сценарий. Его машина сломалась, и он подозревал во мне причину. Или наоборот. Неважно. Я кивнула.
— Хорошо. Я готова.

На этот раз в лаборатории пахло горелой изоляцией и озоном. Айзек стоял перед своим творением — сложным агрегатом из хрустальных сфер, медных трубок и светящихся рунических контуров. На его лице было то самое раздражение, смешанное с одержимостью. Увидев меня, он лишь коротко кивнул.
— Вейн. Аппарат регистрирует хаос. Нужно понять источник: дефект сборки или внешнее воздействие. Сядьте.

Ни приветствий, ни извинений за прошлый раз. Только дело. Меня это даже устраивало. Я села в знакомое кресло. Он запустил машину. Сначала всё шло как обычно: мягкое гудение, пробегающие по экранам волны. Айзек, нахмурившись, вносил поправки.

— Дайте волю вашей эмпатии, — скомандовал он, не глядя на меня. — Сконцентрируйтесь на чём-нибудь. На Гомесе, например. Его эмоциональное поле должно быть достаточно мощным.

Я закрыла глаза и… не стала концентрироваться на Гомесе. Я позволила себе думать о том дожде, о грозе, о двух силуэтах у окна. О той raw, неукротимой силе, что видела. О своём собственном страхе, о звере, спящем под кожей. Я не пыталась его сдержать. Я просто… признала его существование.

Прибор зашипел.
— Что? — пробормотал Айзек. — Амплитуда растёт. Но паттерн… его нет. Это не эмоция. Это…

Я открыла глаза. Экран перед ним пылал алыми и изумрудными спиралями, которые никак не складывались в читаемую картинку. Стрелки на аналоговых датчиках дёргались, как бешеные. От аппарата пошёл тонкий, визжащий звук.

— Прекратите! — резко сказал Айзек, но было поздно.

Светящаяся сфера в центре устройства вспыхнула ослепительным белым светом, и раздался глухой хлопок, будто лопнула огромная мыльный пузырь. В лаборатории погас свет, оставшийся только от аварийных магических бра. От «Эфирного кардиографа» повалил едкий дымок.

Наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием и шипением. Айзек не двигался. Он смотрел на свой уничтоженный прибор с таким выражением лица, которое я у него ещё не видела. Это было не просто раздражение. Это был шок. Глубокое, личное оскорбление, нанесённое самой вселенной, которая посмела бросить вызов его логике в лице этого необъяснимого «субъекта».

Он медленно повернулся ко мне. В тусклом свете его глаза казались бездонными, а лицо — высеченным из камня.
— Что вы сделали? — спросил он. Голос был тихим, но в нём дрожала сталь.
— Я… ничего. Я просто была.
— Неправда, — отрезал он. — Вы были иначе. Вы излучали что-то, что не является эмоцией. Что-то, что машина не смогла интерпретировать. Она не сломалась. Она… перегрузилась. Отказала, пытаясь обработать данные, не имеющие аналогов в её памяти.

Он подошёл ближе, и впервые за всё время я увидела в его карих глазах не холодное презрение, а нечто иное. Жгучий, почти яростный интерес. Как у охотника, выследившего неуловимое животное.
— Вы — аномалия, Лилия Вейн. Полноценная, живая, ходячая аномалия. Мои приборы не могут вас измерить. Они ломаются о вас. — Он сделал ещё шаг, и теперь я чувствовала исходящее от него напряжение. — Вы представляете собой самый раздражающий и самый fascinating вызов, с которым я когда-либо сталкивался.

Он говорил не как о человеке. Как о явлении. Но в его словах уже не было желания отбросить меня как брак. Было желание понять. Любой ценой.
— Я не хочу быть вашим «вызовом», — тихо сказала я, вставая. Я тоже дрожала, но от адреналина.
— Это не имеет значения, — сказал он, и его губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но лишённое всякой теплоты. Это была улыбка учёного, увидевшего новую, неизведанную terra incognita. — Факт остаётся фактом. Вы существуете. И я намерен выяснить, почему моё понимание мира даёт сбой в вашем присутствии. С сегодняшнего дня, Вейн, вы — мой главный исследовательский проект.

Это звучало как угроза. Но также и как признание. Он капитулировал перед попыткой втиснуть меня в свои рамки. Теперь он собирался перестроить рамки вокруг меня.

— А если я откажусь? — спросила я, поднимая подбородок.
— Тогда, — сказал Айзек, не отводя взгляда, — вы навсегда останетесь для меня нерешённой задачей. А я, — он сделал паузу, — ненавижу нерешённые задачи. Они… неэстетичны.

В этот момент в лабораторию влетел Гомес, запыхавшийся.
— Что случилось? Я видел дым! Айзек, друг, твоё детище… О, — он увидел обгоревший аппарат и замер. — Оно… преставилось?

— Оно достигло своих пределов, — ответил Айзек, не сводя с меня глаз. — Встретившись с чем-то, что лежит за их гранью. — Наконец он отвёл взгляд и повернулся к Гомесу. — План изменился. Отныне все ресурсы будут направлены на новый проект: изучение феномена Лилии Вейн. Нам потребуется помощь. В том числе и твоя, Гомес. Твоя… иррациональность может стать полезным контрфактором.

Я стояла, ощущая смесь триумфа и ужаса. Я выиграла эту битву, заставив его признать своё поражение. Но теперь я становилась центром его всепоглощающего внимания. Он будет копать. Будет искать щели в моей броне. А под ней — целый скрытый мир, увидев который, он может среагировать совсем не как учёный, а как… любой другой человек. Со страхом. Или с отвращением.

Выйдя из лаборатории, я обнаружила, что дрожу. Не от страха перед Айзеком. А от осознания, что игра только началась. И правила в ней писал он. Но у меня было своё секретное оружие — моя истинная природа, которая уже сожгла одну его машину. Посмотрим, выдержит ли его холодный, аналитический разум встречу с настоящим, живым хаосом.

А где-то там, в наших комнатах, наверное, всё ещё горел свет. И за закрытыми дверями Мортиша и Гомес, два полюса страсти и тьмы, находили своё спасение друг в друге, в то время как я готовилась к своей одинокой войне с гением, для которого я стала самой интересной загадкой на свете.