Библиотека Хаоса

Повествование от Лилии Вейн

Неделя после встречи в оранжерее прошла в странном, зыбком ритме. Я старалась держаться своих маршрутов: комната — библиотека — дальний угол столовой — наша ниша в оранжерее. Я стала мастером по быть незаметной. Но мир «Невермора», казалось, не желал мне этого позволять. Особенно часть этого мира по имени Гомес Аддамс.

Он находил меня везде. Не Айзек — тот, судя по всему, растворился в своей башне с механизмами. А Гомес. Он появлялся как веселый вихрь, всегда с какой-нибудь историей.

— Сеньорита Лилия! Вы просто обязаны это видеть! Ларисса Уимс превратила своего саламандра в живой фонтан! Это возмутительно, непрактично и восхитительно!
Или:
— Вы случайно не видели левый ботинок? Кажется, он сбежал. Уверен, у него была веская причина.

Сначала я лишь кивала и старалась поскорее улизнуть. Но что-то в его настойчивой, абсолютно лишённой злого умысла доброте пробивало мою оборону. Он не выспрашивал, не копался. Он просто… делился хаосом. И как-то раз, когда он в столовой с драматическим видом рассказывал, как его питомец-тарантул сочинил грустный сонет (из-за чего Гомес пролил чернила на учебник по некромантии), я не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок.

Его лицо озарилось такой неподдельной радостью, будто я подарила ему сокровище.
— Ага! Я знал, что под этой маской совершенного спокойствия скрывается чувство юмора! Оно холодное, ироничное, чуть горьковатое — идеально! Мортиша будет в восторге, когда узнает!

Именно через него я узнала об Айзеке чуть больше. Обрывки фраз, вплетённые в его монологи.
— …а Айзек говорит, что с эмоциональной точки зрения это абсурд, но с точки зрения механики жидкостей — блестяще! Он, знаете ли, считает, что любовь — это просто сложный химический и электрический процесс. Грустно, правда? Но зато он может рассчитать вероятность «процесса» с точностью до десятой процента! Не знаю, применять ли это знание на практике с моей ненаглядной Мортишей…

Вечера в нашей комнате с Мортишей теперь часто сопровождались тихими разговорами. Точнее, я больше слушала. Она раскрывалась, как редкий ночной цветок — медленно и только в полной безопасности.

— Мать прислала письмо, — сказала она однажды, сидя на подоконнике и глядя в ночь. Она держала в руках конверт из плотной, дорогой бумаги с печатью в виде стилизованного венка. — «Фрамп и дочери. Ритуальные услуги. Достойное прощание — наша семейная традиция». — Она почти что процитировала с плохо скрываемой горечью. — Она надеется, что я «нахожу вдохновение в готической архитектуре «Невермора» для будущих проектов». Не для учёбы. Не для самой себя. Для проектов. Для семейного дела.

Я молча подошла и села рядом. Не смотря на неё.
— А что ты хочешь? — спросила я тихо.
Она долго не отвечала.
— Я хочу, чтобы мои эксперименты с ядовитой флорой рассматривали как серьёзную научную работу, а не как «милую макабричную склонность, которая пригодится в оформлении траурных залов». Я хочу, чтобы Гомес перестал быть для неё «этим несносным, непредсказуемым мальчишкой», а стал… — она запнулась, — тем, кем он является. Важным. Я хочу, чтобы меня видели. Не Фрамп. Меня.

В её голосе не было слёз. Была сталь. Та же самая, что сквозила в её осанке, в её взгляде. Но я слышала под ней ту же боль, что носила в себе. Боль от того, что тебя хотят втиснуть в готовую, чужую форму.

— Меня видят, — вдруг сказала она, поворачивая ко мне голову. Её тёмные глаза в лунном свете казались бездонными. — Ты. И Гомес. Пусть он и делает это с оглушительным грохотом и стихами. Это… достаточно.

Мы сидели так молча, и это молчание было нашим общим языком. Потом она вдруг сказала:
— Айзек просил тебя. Официально. Через Гомеса, конечно. Он хочет, чтобы ты пришла в его лабораторию. Для «первичного сканирования и калибровки сенсорной матрицы». Это цитата.

Сердце ёкнуло. Страх — старый, знакомый — поднял голову. Лаборатория. Сканирование. Риск.
— А что ты думаешь? — спросила я, цепляясь за её рассудок, как за якорь.
— Я думаю, что если он что-то и найдёт в тебе своим приборами, то воспримет это как уникальную аномалию. Как сбой в данных, который нужно изучить и описать. Не как угрозу. Не как монстра. — Она положила холодную руку поверх моей. — И я буду там. Если захочешь. Гомес, конечно, тоже, но его я попытаюсь заткнуть.

Слова «монстр» повисли в воздухе. Она не знала всей правды, но догадывалась, что моя тайна больше, чем просто «чувствительность». И то, что она произнесла это слово так спокойно, без отвращения, значило для меня больше, чем любые клятвы.

— Хорошо, — прошептала я. — Договорились.

---

Дорога в Северную башню на следующий день после уроков напоминала восхождение в чужую крепость. Башня была старейшей частью «Невермора», и её каменные стены, покрытые мхом и древними, стёршимися от времени рунами, хранили холод веков. Мортиша шла рядом со своей обычной, безмятежной грацией, а Гомес нёсся впереди, его голос эхом отдавался в узкой винтовой лестнице.

— Он, конечно, немного чудак, наш Айзек! Помню, как я впервые пришёл к нему с идеей оживить скелет лемура с помощью динамо-машины! Он посмотрел на меня, сказал: «Энтропийная стоимость процесса превышает потенциальную пользу. Но с инженерной точки зрения задача любопытна». И мы просидели всю ночь! Он чертил схемы, а я искал подходящий позвонок!

Лаборатория Айзека Найта находилась за массивной дубовой дверью с бронзовой табличкой, на которой было выгравировано: «А. Найт. Магическая механика. Вход — по расчёту». Гомес без стука распахнул её.

Пространство, в которое мы вошли, сбивало с толку. Это не была мрачная башня алхимика. Это было царство чистого разума. Высокие потолки, залитые ровным, ярким светом сфер, парящих под куполом. Стены были заставлены стеллажами, уставленными не книгами, а аккуратно разложенными деталями, кристаллами в оправах, катушками с проволокой. В центре стояли несколько массивных столов, заваленных чертежами, инструментами и полусобранными устройствами, чьё назначение я не могла даже guess. Воздух пах озоном, металлом и чем-то ещё — чистым, как после грозы.

Айзек стоял спиной к нам перед огромной грифельной доской, испещрённой сложнейшими уравнениями и схемами. Он был в простой тёмной рубашке с закатанными по локти рукавами, на которых виднелись едва заметные пятна машинного масла. Его кудрявые чёрные волосы были слегка растрёпаны, будто он не раз проводил по ним рукой в задумчивости. Он что-то чертил мелом, и его движения были быстрыми, точными.

— Привел подопытных, доктор Франкенштейн! — провозгласил Гомес.

Айзек обернулся. Его карие глаза, такие тёмные, что в этом свете они казались почти чёрными, скользнули по Гомесу, на миг задержались на Мортише с коротким, едва кивнувшим приветствием, и уставились на меня. Не изучающе, как тогда в оранжерее, а с сосредоточенным, деловым интересом.

— Лилия Вейн. Вы пришли. Время — 16:03. Опоздание — три минуты. В пределах допустимого для первого визита с учётом фактора незнакомой локации. — Он отложил мел и подошёл ближе. Он был действительно очень высок, мне пришлось слегка запрокинуть голову. — Спасибо, что согласились. Процедура займёт примерно сорок семь минут.

Его голос был всё таким же ровным, лишённым эмоциональной окраски, но в нём не было холодности. Была… эффективность.
— Айзек, голубчик, может, сначала познакомишь девушку с обстановкой? Не каждый день видит такое… собрание прогресса! — воскликнул Гомес, размахивая рукой.

Айзек на секунду замер, как будто обрабатывая запрос.
— Логично. — Он сделал шаг в сторону. — Это основная рабочая зона. Здесь происходит сборка и первичное тестирование. Там — измерительное оборудование. А там, — он кивнул на отгороженную стеклянной перегородкой часть комнаты, — чистая зона для калибровки чувствительных сенсоров. Туда мы и направляемся.

Он говорил, обращаясь ко мне, как к коллеге, которого знакомят с новым рабочим местом. Это было невероятно.
— А что это? — спросила Мортиша, указывая на устройство, напоминавшее сферическую паутину из тончайших серебряных нитей, в центре которой пульсировал крошечный кристалл.

— Прототип детектора пси-резонансов третьего типа, — немедленно отозвался Айзек. — Регистрирует не мысль, а её эмоциональный оттенок в эфирном поле. Пока нестабилен. Даёт погрешность в 12%.

— Двенадцать процентов? Ужас! — с комическим ужасом воскликнул Гомес. — Целых двенадцать! Как человечество выживает с такой погрешностью?

— Оно выживает, опираясь на интуицию и иррациональные поступки, что, с точки зрения статистики, даёт погрешность гораздо выше, — невозмутимо парировал Айзек. — Мой прибор, по крайней мере, честен в своей неточности.

Неожиданно для себя я рассмеялась. Тихий, сдавленный звук, но он прозвучал в стерильной тишине лаборатории как выстрел. Все посмотрели на меня. Гомес — с восторгом, Мортиша — с лёгкой улыбкой в уголках губ. Айзек же просто смотрел, его брови слегка приподнялись.

— Вы находите юмор в статистической честности? — спросил он, без тени обиды, с чистым любопытством.

— Я нахожу юмор в… контрасте, — сказала я, внезапно обретая голос. — Между твоей точностью и… всем остальным.

Он кивнул, как будто занося это наблюдение в ментальный каталог.
— Контраст — источник напряжения. Напряжение может порождать энергию. Или диссонанс. Интересная точка зрения. Пойдёмте.

Он повёл нас в «чистую зону». Комната была меньше, посреди неё стояло кресло, похожее на зубоврачебное, но более сложное, а вокруг на штативах были установлены различные линзы, кристаллы и экраны.

— Вот здесь, — сказал Айзек, указывая на кресло. — Вам нужно сесть. Процедура неинвазивна. Я буду считывать базовые параметры вашего биомагнитного и эфирного полей. Цель — построить эталонный профиль. Мортиша утверждает, что ваша эмпатия даёт уникальную сигнатуру.

Я медленно подошла к креслу. Страх вернулся, холодной волной. Он увидит. Он увидит зверя под кожей. Мои пальцы сжались в бессильных кулаках.

Вдруг рядом со мной возникла Мортиша. Она ничего не сказала. Просто встала так, чтобы я видела её спокойное лицо, и кивнула. Я здесь.

А с другой стороны раздался голос Айзека, неожиданно… не такой уж безличный.
— Лилия. Процедура абсолютно безопасна. Это просто более сложный термометр. Он измеряет то, что уже есть. Измерение не меняет измеряемое. Это первый закон магической метрологии.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня не как на объект, а как на человека, которого нужно проинструктировать. Чтобы получить точные данные. В его карих глазах не было ни жалости, ни нетерпения. Была та самая, обескураживающая честность.

Я сделала глубокий вдох и села в кресло.
— Хорошо, — сказала я. — Покажите мне ваш термометр.

На его лице, впервые за всё время, промелькнуло что-то. Едва уловимая тень того, что на обычном человеке можно было бы назвать… удовлетворением.
— Отлично, — сказал он. И начал объяснять, как будет проходить сканирование, какими приборами, и что за огоньки загорятся на экранах. Его голос, монотонный и насыщенный терминами, стал странным образом убаюкивающим. Это был просто ещё один необычный, но познаваемый процесс в необычном, но познаваемом мире.

А я, слушая его, позволила себе на сорок семь минут перестать быть тайной. Стать просто набором интересных данных для кудрявого гения в башне. Это было страшно. Но впервые — не невыносимо.

Где-то рядом Гомес что-то шептал Мортише, а она тихо ему отвечала. Их присутствие, как и мерный голос Айзека, создавало странную, новую форму безопасности. Не ту, что в тишине нашей комнаты. Другую. Безопасность внутри механизма, который пока что только начал свою работу, и я была в нём важной, хоть и не до конца понятой, деталью.