Библиотека Хаоса

Повествование от Лилии Вейн

Тишина в оранжерее «Невермора» была обманчивой. Её наполняли звуки: скрип старых балок, едва уловимый хруст, когда Венерина мухоловка захлопывала липкие створки, и моё собственное дыхание, которое я старалась делать ровным и бесшумным. В ладони, сжатой в кулак, лежал гладкий, прохладный обсидиан — моя бутафорская опора. Папа когда-то говорил, что такие камни впитывают страх. Мой страх мог бы заполнить ими целое ущелье.

Три недели. Двадцать один день с тех пор, как я перестала быть просто Лией и стала Лилией Вейн, «анималистическим эмпатом» с аккуратным досье и кучей пропущенных деталей. Ложь была моим вторым кожей, и я носила её, как тяжёлый, неудобный плащ — единственную защиту от тех, кто охотился на мою истинную природу. Иногда, по ночам, мне казалось, я слышу за дверью тяжёлое дыхание и чуяла холодный металл — отголоски прошлого, которое догнало бы меня, умей оно мыслить.

Моим единственным якорем здесь стала Мортиша. Не Мортиша Фрамп, а просто Мортиша — девушка с глазами цвета ночного неба, в которых я увидела то же самое одиночество, что грызло меня изнутри. Мы не говорили о важном. Мы просто существовали рядом в этом тихом уголке, и её молчаливое присутствие было понятнее любых слов.

Грохот, разорвавший этот хрупкий покой, был не магическим, а самым что ни на есть физическим — содрогание пола, звон бьющегося стекла и победный вопль. Я вжалась в стену, камень впился в ладонь. Под кожей заплясало знакомое, ужасное щекотание — предвестник перемен. Контроль. Ты в безопасности. Ты — человек.

— Триумф! Эврика, чёрт возьми! Невероятный скачок эффективности!

Из-за поворота, словно ураган, налетел молодой человек в слегка обгоревшем сюртуке, с искрящимися от восторга глазами. За ним, неспешной, совершенно чужой этой буре походкой, шёл другой.

Мой взгляд прилип ко второму. Не из-за внешности — хотя он был высок, на голову выше своего товарища, с чёрными кудрями, падавшими на лоб, и карими глазами, которые сейчас оценивали обстановку с холодной расчётливостью. В нём не было ни капли хаоса. Он был воплощённым порядком. Безупречный, тёмный костюм, руки в карманах, взгляд, методично сканирующий пространство: повреждение — колба, степень — полная; растение — не затронуто; субъект женского пола — признаки стресса.

— О, простите тысячу раз, сеньорита! — вихрь обернулся ко мне, и я узнала его — Гомес Аддамс, местная легенда. — Мы не планировали акустический тест в зоне отдыха! Просто проверяли пределы прочности нового изолятора! И, должен сказать, он почти выдержал!

Я не могла вымолвить ни слова. Я смотрела на его спутника. Тот подошёл ближе, его шаги были бесшумными, выверенными.

— Интенсивность звуковой волны превысила расчётный порог на 15%, — произнёс он ровным, лишённым интонаций голосом. — Это привело к резонансному разрушению стеклянной ёмкости. Риск получения травм для вас, согласно модели, был минимальным. Ваша физиологическая реакция, однако, указывает на гипертрофированную реакцию симпатической нервной системы.

Он говорил не как человек, а как диагност. В его словах не было осуждения или сочувствия — только констатация.

— Это Айзек, — представил Гомес, дружески толкнув того в плечо. Айзек даже не пошатнулся. — Айзек Найт! Гений, затворник и единственный человек, способный объяснить, как работает магический транзистор. А я — его проводник в мир живых эмоций!

— Я занимаюсь прикладной магической механикой, Гомес. Я не «объясняю», я создаю работающие модели, — поправил он, и в его голосе мелькнула тончайшая нить увлечённости. — Эксперимент подтвердил теорию о диссипации энергии через хрупкие материалы. Данные ценные. Колба — расходный материал.

Я разжала пальцы, чувствуя, как камень нагрелся от моего тепла.
— Лилия, — прошептала я.

— Восхитительно! — воскликнул Гомес.

Айзек кивнул, коротко и деловито. Его взгляд, тяжёлый и аналитический, скользнул по моему кулаку, по напряжённым плечам.
— Обсидиан. Аморфный диоксид кремния. Часто используется в ритуалах заземления. Его эффективность как психосоматического стабилизатора выше, чем магического. Ваш пульс снизился с 95 до 72 ударов в минуту за время моего объяснения. Сознательный контроль над вегетатикой. Интересно.

От этих слов воздух словно вылетел из лёгких. Он не просто заметил мой страх. Он его измерил, разложил на составляющие, как разбирал бы неисправный механизм. И в этом не было злого умысла — лишь леденящая объективность. Странным образом, это стало облегчением. С ним не нужно было притворяться. Он видел бы фальшь, как видит погрешность в расчётах.

— Айзек, ты превращаешь жизнь в лабораторный журнал! — вздохнул Гомес, но в его глазах светилась неподдельная привязанность. — Пойдём, данные не записываются сами! Сеньорита Лилия, ещё раз примите наши извинения!

Они ушли. Гомес — увлекая за собой шлейф слов и энергии. Айзек — последним, обернувшись на прощание. Его карие глаза, такие тёмные, что казались почти чёрными, встретились с моими. В них не было ни любопытства, ни интереса. Была лишь отметка. Мысленная пометка в каталоге: «Субъект: Лилия Вейн. Реакции — нетипичные. Потенциал для изучения психофизиологии страха. Требует наблюдения».

Тишина вернулась, но теперь она была иной. В ней висел отзвук его голоса, безжизненного и точного. И почему-то этот отзвук был утешительнее любых слов. Он не пытался меня утешить. Он просто фиксировал факты. И в этих фактах не было угрозы.

Я убрала камень в карман. Он вдруг показался ненужным.

---

Наш номер в общежитии «Невермора» был убежищем. Маленькая комнатка в башне с двумя кроватями, двумя письменными столами и огромным окном, выходившим на чёрные воды озера. Вечером того дня я сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела, как Мортиша с почти ритуальной точностью расчесывает свои иссиня-чёрные волосы перед зеркалом в резной раме.

— Ты сегодня молчишь дольше обычного, — сказала она, не оборачиваясь. Её голос был низким, мелодичным.
— Сегодня было… много, — выдохнула я, обхватив колени руками.
— Гомес и его новый друг? — уточнила она, и в её тоне я уловила лёгкую, почти невидимую улыбку.
— Ты его знаешь? Айзека?

Мортиша положила щётку и повернулась ко мне. Её лицо в свете настольной лампы казалось высеченным из мрамора.
— Знаю. Он учится с нами, но на год старше. Занимается какими-то невероятно сложными машинами. Гомес вбил себе в голову, что они должны дружить, потому что «противоположности притягиваются, как полюса магнита, дорогая Мортиша!». — Она почти точно скопировала его оживлённую интонацию, и это прозвучало так неожиданно от неё, что я фыркнула. — Айзек Найт. Говорят, он гений. Говорят, он видит мир формулами. С мамой не общается. Говорят, она… не одобряет его увлечений. Считает их недостойными их семьи.

— А какая у них семья? — спросила я, заинтересовавшись.

Мортиша пожала плечами, и в её движении была та же отстранённость, с которой она говорила о многом.
— Старые магические корни. Деньги. Репутация. Всё, что обычно ценят. А он ценит шестерёнки и эфирные конденсаторы. Они не находят общего языка. — Она сделала паузу, её взгляд стал отдалённым. — Это… знакомое чувство.

Я знала, о чём она. О своей матери. О ледяной вампирше, которая видела в дочери не личность, а политический актив, брак которым нужно удачно выгодно устроить. Мортиша никогда не говорила об этом прямо, но это висело в воздухе между нами — невысказанное понимание двух девушек, бежавших от чужих ожиданий.

— И что… Гомес? — осторожно спросила я, меняя тему. Меня всегда поражала эта пара: сдержанная, язвительная Мортиша и этот ураган в человеческом облике.

На её губах появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Настоящую.
— Гомес… это Гомес. Он не пытается меня исправить или спасти. Он просто… есть. Со всей своей чрезмерной жестикуляцией, дурацкими стихами и абсолютной, непоколебимой уверенностью, что я — самое fascinating существо на свете. Это утомительно. И… — она запнулась, — и это единственное, что не вызывает у меня желания сбежать.

Мы помолчали. За окном завывал ветер.
— А этот Айзек… — начала я, подбирая слова. — Он сказал, что мой пульс упал. Что я сознательно контролирую дыхание.

Мортиша подняла бровь.
— Звучит как он. Он всегда так говорит. Не «ты испугалась», а «отмечен выброс адреналина». Для него мир — большой, сложный механизм, а люди — самые интересные и непредсказуемые детали в нём. — Она пристально посмотрела на меня. — Тебя это напугало?

Я задумалась.
— Нет. Это было… странно. Но честно. Он не притворяется. Не играет в социальные игры. В его объективности есть что-то… безопасное.

— Безопасное, — повторила Мортиша задумчиво. — Да. Возможно. Пока он считает тебя интересным объектом для наблюдения, он будет стремиться сохранить объект в целости и сохранности. Как редкий инструмент.

— Спасибо, это очень обнадёживает, — с лёгкой иронией сказала я, и мы обе тихонько рассмеялись.

Этот смех, тихий, почти беззвучный, был нашим ритуалом. Знаком, что день пережит, что стены держатся, что мы — здесь, вместе, в нашем маленьком убежище.

— Он строит какой-то прибор, — вдруг сказала Мортиша, возвращаясь к расчёсыванию. — Для измерения магических полей. Ищет кого-то с чувствительной аурой для калибровки. Я… упомянула, что у тебя могут быть подходящие данные.

Я замерла.
— Зачем?
— Потому что если твой дар выходит из-под контроля, если тебе нужна помощь в его понимании, а не в его подавлении… он, возможно, единственный, кто сможет взглянуть на проблему без предрассудков. Чисто технически. Как на инженерную задачу.

Мы снова погрузились в тишину, но на этот раз она была напряжённой, полной невысказанных решений.
— Я подумаю, — наконец сказала я.

— Хорошо, — просто ответила Мортиша.

Мы больше не говорили об этом. Мы просто готовились ко сну в нашем общем пространстве, где не нужно было носить маски, где можно было просто быть. Я — сероглазая, русоволосая Лилия, с ростом в 175 сантиметров и грузом тайны, который тянул к земле. Она — Мортиша Фрамп, с тёмными, как ночь, волосами и своей собственной, но такой же тяжёлой ношей.

А за стенами нашей комнаты, в своей лаборатории в Северной башне, наверное, всё ещё работал Айзек Найт — кудрявый брюнет с карими глазами и ростом под 190, для которого весь мир, включая нас, был набором переменных в сложном, но потенциально познаваемом уравнении.

И где-то там же носился Гомес Аддамс, её живой, артистичный возлюбленный, чья любовь к Мортише была такой же яркой и неудержимой, как все его эксперименты. Наша история только начинала раскручиваться, медленно, как шестерёнки в одной из машин Айзека. И первая встреча была всего лишь лёгким щелчком, запустившим механизм.