ПЕТРОВ УСПОКОЙ СВОЮ СЕСТРУ 🖕

Математика звенела в ушах тупой болью. Цифры на доске расплывались в мутные кляксы. Лилия Павловна что-то бубнила про интегралы, но для Т/И класс превратился в аквариум — плотный, стеклянный, наполненный чужим дыханием и запахом меловой пыли.

Засос на шее горел под тугим воротником водолазки как раскалённое клеймо. Каждое движение головой отдавалось тянущей болью между лопаток. Мышцы пресса ныли сладкой отработанной памятью о диване Ромы. Она сидела прямо, положив руки на парту идеальной лодочкой, лицо было непроницаемым. Но внутри всё вибрировало от напряжения, натянутое, как струна, готовая лопнуть от одного неверного вздоха.

Полина сделала это во время переклички. Просто проходя мимо по ряду со своим списком, она «случайно» задела локтем плечо Т/И. Легко, почти невесомо. Но этого хватило.

— Ой, прости, — пропела блондинка так тихо, чтобы услышала только она. — Рука дрогнула. Наверное, тяжело держать равновесие, когда всю ночь... грелась? У Пятифана дома сквозняки.

Слова ударили под дых. Не из-за смысла. Из-за того, что Полина знала. Знала наверняка. И то, как Антон опустил глаза в свою тетрадь, делая вид, что ничего не слышит — хотя его уши стали пунцовыми, — стало последней каплей.

Т/И досидела до звонка механически. Вышла в коридор вместе с гудящей толпой, улыбнулась кому-то пустым ртом и, едва завернув за угол женского туалета, сорвалась на бег.

Она влетела в кабинку, задвинула хлипкий шпингалет и рухнула на колени перед унитазом. Её вырвало желчью и вчерашним дошираком. Желудок скрутило спазмом, тело затряслось в мелкой дрожи. Холодный кафель обжигал ладони.

Это был не просто нервный срыв. Это была капитуляция.

Она дышала открытым ртом, пытаясь заглотить воздух, которого не хватало. В голове стучало одно-единственное слово, брошенное братом: *«Ненормально»*.

Вчера ей казалось, что секс с Ромой — это взятие власти. Обмен страха на контроль. Что теперь она хищник, а он её щит. Но сейчас, трясясь на ледяном полу школьной уборной, она понимала правду: она просто сменила одну клетку на другую. Вместо холодной родительской квартиры и молчаливого осуждения — горячий диван Пятифана и ладонь на горле. Она променяла безопасность брата на звериную хватку гопника. И самое страшное — ей это понравилось. Ей нравилось быть нужной этому чудовищу. Нравилось чувствовать себя грязной.

Т/И умылась ледяной водой, глядя на своё отражение. На неё смотрела незнакомка. Бледная, с искусанными в кровь губами, воспалёнными глазами и багровым пятном засоса, который предательски выбивался даже из-под высокого ворота. Красивая стерва исчезла. Осталась напуганная девочка, которая зашла слишком далеко в тёмную арку и поняла, что обратной дороги нет.

Она подняла голову выше. Посмотрела себе в глаза.

— Соберись, тряпка, — прошептала она отражению. Голос звучал хрипло, чужой. — Он тебя сожрёт, если увидишь такую. Улыбаемся и рвём глотки.

Выпрямившись, она поправила водоластку, провела мокрыми руками по лицу, стирая остатки паники, и толкнула дверь кабинки.

***

А в это время, через два квартала от школы, в сыром подвале старой котельной, где местные забивали «скворечники», шёл совет старейшин.

Рома сидел на перевернутом ящике, широко расставив ноги. Рядом, сжавшись в комок и дыша через раз, примостился Бяша. Напротив них, прислонившись к кирпичной стене, стоял Антон. Его очки запотели от разницы температур, он постоянно протирал их краем свитера, но руки всё равно мелко дрожали.

— Ещё раз, — голос Ромы звучал ровно, без привычной ленцы, сухо и деловито, как у хирурга. — Ты видел медведя. Сидел на качелях. Весь день. Физрук обошёл?

— Д-да, — кивнул Антон, поперхнувшись воздухом. — Прямо по лужам пошёл, лишь бы не наступить в тень. Бяша говорит... они реагируют на симметрию. На разрыв.

Бяша судорожно сглотнул, сжимая в кармане куртки какой-то амулет из сушёных трав, пахнущий полынью.

— Дед говорил, лесничьи дети держат грань, — сипло выдавил он, косясь на Рому. — Ваш отец... он Хозяин кладбища. Кровь древняя. А вы двое — как прожектор в темноте. Светите так, что вся гниль со дна лезет погреться.

Антон посмотрел на Рому. Тот смотрел на свои руки — костяшки сбиты, на фалангах старые белые шрамы.

— Значит, план такой, ботаник, — Рома поднял взгляд. Глаза были абсолютно трезвыми и холодными. Никакого флирта, никакой игры в альфача. Только голый функционал выживания. — Ты больше не ходишь один. Вообще. Ни в сортир, ни до остановки. Бяша знает все дыры в посёлке. Он будет твоими глазами. Если заметишь хоть одну маску — не смотри. Звони мне. Я приеду быстрее, чем менты на ДТП. Мой батя держит этих тварей поводком, но поводок длинный. Пока я рядом — ты в безопасности.

Антон моргнул. Снял очки, снова начал их тереть. Он ожидал чего угодно: насмешек, требования платы, шантажа. Но Пятифан предлагал защиту. Жёсткую, токсичную, но реальную.

— Почему? — тихо спросил Антон. — Зачем тебе это? Моя сестра...

— Твоя сестра — моя проблема, — отрезал Рома. — А мои проблемы охраняют мои люди. Теперь ты — мой человек, Толик. Потому что если эти деревяшки доберутся до неё, она сломается. А сломанная копия меня не устраивает. Мне нужна злая. Так что кончай трястись и будь полезен. Бяша, скажи ему.

Бяша вздрогнул, выходя из ступора.

— Они боятся железа, — быстро заговорил он, вытаскивая из кармана маленький серебряный нож для бумаги. — И запаха полыни. Я дам тебе пучок. Положи под подушку. И держи вот это, — он протянул Антону складной нож-бабочку. — Только не маши им. Просто чувствуй вес в кармане. Страх уходит, когда есть сталь.

Антон взял нож. Металл был тяжёлым и холодным. Впервые за этот бесконечный январь старший брат почувствовал не ужас, а глухую, иррациональную надежду. Эти трое психов — агрессивная девчонка, отмороженный гопник и перепуганный бурят — внезапно сложились в самую дееспособную боевую единицу посёлка.

***

Звонок на урок заставил Т/И вздрогнуть. Она стояла у зеркала, прижимая к шее пачку бумажных платков, пытаясь скрыть красноту глаз.

Дверь туалета скрипнула. На пороге возникла Катя. Та самая тихая девочка с лисьим взглядом. Она не подошла ближе, остановилась у раковины, открыла воду, делая вид, что моет руки.

— Полина купила справку, — сказала Катя в гулкую тишину кафельных стен, не поворачиваясь. — О том, что у вас в семье наследственная эпилепсия. Сказала физруку, что Антона нельзя оставлять одного, а от тебя лучше держаться подальше, потому что припадки заразны.

Т/И медленно повернула голову. Внутри вместо боли начала подниматься вязкая, чёрная, абсолютная ярость. Та самая, которую вчера учуял Рома.

Катя наконец обернулась. В её глазах плескался страх, но губы были плотно сжаты.

— Она хочет забрать его полностью, — выдохнула лиса. — Сделать своей комнатной собачкой. Чтобы доказать всем, что королева может приручить кого угодно. Даже близнецов.

Т/И смотрела на своё отражение поверх плеча Кати. Чёрные глаза сузились. Плечи расправились.

Паника, оставленная в кабинке, испарилась. На её место пришло нечто гораздо более холодное.

— Передай этой королеве, — голос Т/И стал низким, бархатным, опасным, — что комнатные собачки имеют свойство кусать хозяев за лицо. Во сне. Пусть спит вполглаза.

Катя побледнела, схватила свой рюкзак и выскользнула за дверь.

Т/И осталась одна. Улыбка сошла с её лица. Она посмотрела на свои пальцы. Они больше не дрожали.

Урок математики отменяется. Начинается охота.