ПЕТРОВ УСПОКОЙ СВОЮ СЕСТРУ 🖕

Он дёрнул её водолазку вверх одним резким движением. Ткань затрещала по швам, но выдержала, соскальзывая через голову и оставляя Т/И только в спортивном лифе. Холодный воздух квартиры ударил по разгорячённой коже, заставив соски мгновенно сжаться в тугие бусины. Рома тихо выругался сквозь зубы, окидывая взглядом её бледную грудь с тёмными ореолами.

— Идеально, — прохрипел он, прежде чем наклониться.

Его рот накрыл её сосок. Сначала просто горячее дыхание, затем — влажное тепло языка. Он втянул напряжённый пик в себя, посасывая с такой жадностью, что у Т/И потемнело в глазах. Одной рукой она всё ещё была беспомощно заведена за спину, другой — вцепилась в его короткие волосы на затылке, чувствуя под пальцами колючие волоски. Она не гладила — она направляла, прижимая его лицо плотнее к себе, требуя больше этой сладкой пытки.

Рома выпустил её запястья. Его руки стали свободными и опасными. Одна легла ей на поясницу, грубо впиваясь пальцами в мышцу, заставляя прогнуться сильнее. Вторая скользнула ниже, разрывая пуговицу на её джинсах. Металл звякнул о паркет.

— Подними бёдра, копия, — приказал он прямо в её кожу, переходя поцелуями к солнечному сплетению, оставляя горящую дорожуку из засосов.

Т/И послушалась. Это было животное подчинение — тело реагировало быстрее мозга. Она выгнулась, помогая ему стащить узкие джинсы вместе с бельём вниз по бёдрам. Тяжёлая зимняя ткань путалась в коленях. Рома рывком задрал одну её ногу себе на бедро, меняя угол, открывая её полностью для своего взгляда.

— Какая же ты мокрая, — выдохнул он, проводя большим пальцем по тонкой ткани её стрингов, которая уже ничего не скрывала. — От страха или от того, что тебя держит гопник посреди гостиной? Отвечай.

Т/И вскинула голову. Зрачки расширены так, что глаза казались почти чёрными. Губы опухли и покраснели.

— От всего сразу, — прошептала она. — Попробуй сам угадать.

Это стало спусковым крючком.

Он сорвал с неё остатки белья резким движением. Раздался тихий треск рвущейся тесьмы. Теперь между ними не осталось барьеров.

Рома выпрямился, глядя на неё сверху вниз — распятую на диване, раскрытую, тяжело дышащую. В полумраке комнаты его фигура выглядела монументальной, первобытной. Он расстегнул собственную олимпийку, сбросил её на пол. За ней последовала футболка. Жар шёл от него волнами, как от печки-буржуйки.

Он вошёл в неё резко, без предупреждения, заполняя собой до болезненного предела. Т/И закричала, но звук тут же захлебнулся — Рома снова поймал её рот своим, поглощая крик. Это был не медленный танец влюблённых, это было клеймение. Каждый толчок вбивал их друг в друга, выбивая дух, ломая последние предохранители сознания.

Диван под ними ходил ходуном, старые пружины скрипели в такт их движениям — отчаянно, громко, совершенно не скрываясь. Рома двигался жёстко, глубоко, насаживая её на себя с первобытной силой. Его ладонь легла ей на горло — не сжимая, а просто контролируя, давая почувствовать вес власти. Большой палец погладил бешено прыгающий кадык.

— Смотри на меня, — прорычал он, ускоряя ритм. Бёдра шлёпали о бёдра с влажным, непристойным звуком. — Не закрывай глаза. Моя.

Т/И смотрела. Она тонула в его чёрных зрачках, чувствуя, как внизу живота туго скручивается огненная спираль. Мир сузился до этого дивана, запаха мужского пота, табака и острого мускуса. До звука их сбившегося дыхания и скрипа старого дерева.

Она кончила первой — выгнувшись дугой, до боли в сведённых пальцах ног, сжимая его внутри себя так, что он глухо застонал ей в шею, теряя контроль. Волна судорог прошла по телу, вымывая остатки январского холода. Следом рухнул и он, вжимая её в продавленные подушки всем своим весом, делая несколько последних, рваных движений и находя освобождение глубоко внутри неё.

Они лежали в абсолютной тишине, нарушаемой лишь гулом крови в ушах и тяжёлым сопением Ромы. Он скатился с неё, подмяв под себя старый плед, но руку с её талии не убрал, притягивая спиной к своей груди. Кожа к липкой от пота коже.

Т/И лежала с закрытыми глазами, пытаясь собрать себя по частям. Внутри пульсировала каждая мышца. Между ног саднило тупой, приятной болью. На шее наверняка останутся багровые следы от его пальцев и губ.

Рома провёл носом по её мокрой линии роста волос, вдыхая запах.

— Ну что, — голос звучал хрипло, сломано, совсем не похоже на обычного самоуверенного Пятифана. — Полегчало?

Т/И открыла глаза. Посмотрела на свою сбитую в кровь костяшку на правой руке — видимо, задела стену в порыве. Затем перевела взгляд на свои ноги, всё ещё переплетённые с его ногами.

Вместо ответа она медленно повернула голову и нашла его губы своими. Поцелуй был мягким, солёным от пота и абсолютно собственническим. Она ставила ответное клеймо.

За окном окончательно стемнело. Фонарь во дворе бросал на потолок их пустой квартиры дрожащие жёлтые квадраты. Монстры остались там, в морозной темноте посёлка. А здесь, в эпицентре аномалии, наконец-то стало жарко.