ПЕТРОВ УСПОКОЙ СВОЮ СЕСТРУ 🖕

Он не повёл её к подъезду с разбитым домофоном, где жил сам. Рома молча кивнул на соседнюю панельку — старую девятиэтажку цвета грязного снега. Третий этаж. Дверь в квартиру была обита потёртым дерматином, из-под которого лезли клочья жёлтой ваты. Никакой сигнализации, никаких сложных замков — просто старая броня, которая давно перестала защищать.

Внутри пахло одиночеством: застарелым табаком, остывшим мужским парфюмом и пылью.

— Предки свалили на неделю в санаторий, спину лечить, — бросил он через плечо, пиная кроссовки в угол. Свет в прихожей моргнул и загорелся тусклой лампочкой Ильича. — Так что ори, если хочется. Стены тут картонные, но всем плевать.

Т/И закрыла за собой дверь. Замок щёлкнул глухо, отрезая их от январского ада снаружи. Здесь было тихо. Слишком тихо после школьного гула и скрежета веток по стеклу.

Она сделала шаг вперёд, стягивая с шеи шарф. Пряжка ремня рюкзака звякнула о вешалку. Этот звук показался выстрелом в вязком воздухе квартиры.

Рома стоял посреди гостиной, опираясь поясницей на край дешёвого дивана. Он больше не улыбался той ленивой ухмылкой хищника. Его лицо стало жёстким, почти незнакомым. Тени от ресниц лежали на скулах глубокими провалами.

— Ну? — хрипло спросил он. — Договор подписан кровью или как?

Т/И медленно положила рюкзак на пол. Выпрямилась. Сделала ещё один шаг, сокращая дистанцию. Она подошла вплотную, вторгаясь в его личное пространство так же нагло, как он делал это с ней у школы. Теперь они стояли нос к носу. Она чувствовала жар, исходящий от его тела под тонкой тканью олимпийки.

— Кровь оставим для масок, Пятифан, — прошептала она прямо ему в губы. — А мы обойдёмся слюной.

Она поднялась на цыпочки. Это движение лишило её равновесия и остатков контроля.

Их первый поцелуй был грубым. Не нежным касанием, а столкновением зубов и языков, попыткой поглотить друг друга заживо. Рома впился пальцами в её волосы на затылке, оттягивая голову назад, обнажая шею, и сразу же прижался губами к пульсирующей венке — жадно, всасывая кожу, оставляя горящий след.

Т/И вцепилась в ворот его олимпийки, притягивая ближе, ощущая каждую мышцу его пресса сквозь тонкую ткань своей водолазки. Внутри неё всё дрожало — не от страха перед монстрами на улице, а от первобытного азарта. Она нашла того, кто не боится её темноты. Более того — он хотел эту темноту сожрать.

— Какая же ты злая, — выдохнул он ей в рот, когда им пришлось разорвать контакт, чтобы глотнуть воздуха. Его голос сел окончательно. — Копия... идеальная копия.

Он резко развернул её спиной к себе и толкнул вперёд. Т/И упала животом на мягкий подлокотник дивана. Воздух выбило из лёгких. Прежде чем она успела возмутиться, Рома навис сверху, прижимая её своим весом. Одной рукой он завёл её запястья высоко за спину, перехватывая оба тонких девичьих запястья одной своей широкой ладонью. Хватка была стальной, болезненной, но именно эта боль била током прямо в мозг, выжигая мысли о волках и совах.

— Ты хотела синяков? — его горячее дыхание опалило мочку уха. Свободной рукой он задрал рукав её водолазки до плеча, проводя грубыми костяшками пальцев по ледяной коже. — На бледной коже моей девочки они будут смотреться как произведение искусства.

Второй поцелуй отличался от первого. Если первый был дракой, то этот — клеймением. Он целовал её плечи, изгиб шеи, ключицы — глубоко, мокро, прикусывая кожу до сладкого нытья. Т/И выгнулась дугой, пытаясь освободиться, но хватка на руках лишь усилилась. Ей нравилось быть пойманной. Нравилось чувствовать себя слабее физически, потому что морально она всё равно оставалась равной этому зверю.

Его свободная рука скользнула ниже, разрывая пуговицу на джинсах Т/И одним резким движением. Ткань натянулась, врезаясь в бёдра.

— Тише, — прорычал он, почувствовав, как она напряглась. — Я же сказал. Моя территория. Мои правила. И правило номер один — никто не делает тебе больно, кроме меня.

Он снова нашёл её губы, заглушая рвущийся наружу стон. За окном сгущались сумерки, фонари во дворе зажигались один за другим, освещая пустую детскую площадку, где вчера сидел неподвижный медведь. Но здесь, в душной коробке квартиры Ромы Пятифана, время остановилось. Остались только запах жженого пороха от его кожи, треск швов старой ткани и два сплетённых тела, которые пытались выжечь холод января друг в друге.