ПЕТРОВ УСПОКОЙ СВОЮ СЕСТРУ 🖕

Тяжесть его тела исчезла так же внезапно, как и появилась. Рома перекатился на спину, подмяв под себя старый скрипучий пружинный матрас. Несколько секунд они просто лежали рядом, глядя в растрескавшийся потолок, пытаясь заново научиться дышать одним воздухом на двоих.

Гул крови в ушах медленно стихал, уступая место звукам старого дома: где-то далеко гудели трубы отопления, за окном лениво поскуливала бродячая собака. Т/И пошевелилась, чувствуя, как отлепляется кожа от кожзама дивана. Между ног пульсировала тупая, сладкая боль, напоминая о каждом резком толчке. Мышцы пресса ныли так, словно она целый день качала пресс с гирей на груди.

Она повернула голову.

Рома смотрел в потолок немигающим взглядом хищника, который только что загнал добычу и теперь переваривает её. Но чёрные зрачки больше не казались безднами. В них отражался тусклый свет уличного фонаря, падающий из окна, и впервые за всё время знакомства Т/И увидела там не звериную ярость, а звенящую пустоту. Он тяжело выдохнул через нос, запуская руку в свои растрёпанные волосы.

— Бля, — хрипло выдохнул он. Голос сел окончательно, превратившись в низкий вибрирующий шёпот. — Плита холодная. Батя выключил отопление перед отъездом, чтобы трубу не прорвало. А я даже носки не надел, идиот.

Т/И моргнула, стряхивая вязкую пелену эйфории. Контраст был оглушающим. Только что этот человек вбивал её в диван с первобытной жестокостью, контролировал каждый вдох ладонью на горле, а сейчас дрожит от холода, подтянув колени к животу. Хищник исчез. Остался просто замёрзший мальчишка в холодной квартире.

Она села, поёжившись. Холодный воздух тут же лизнул разгорячённую кожу. Одежды на ней практически не было — лиф съехал набок, джинсы комом валялись у ножки дивана. Она обхватила себя руками за плечи, пытаясь удержать остатки тепла.

Рома проследил за её движением. Его взгляд снова потяжелел, но уже иначе — не голодное желание, а тяжёлая, почти осязаемая собственническая нежность. Он рывком поднялся, подошёл к старому советскому шкафу в углу комнаты. Дверца скрипнула. Послышалось звяканье стекла.

— Замёрзнешь, копия, — бросил он через плечо. На спине, между лопатками, проступили капли пота, быстро остывающие на сквозняке. — Иди сюда.

Он вернулся, держа в руках два предмета: свою огромную олимпийку размера XL, пропахшую табаком и морозом, и плоскую фляжку. Не говоря ни слова, он открутил крышку зубами, сделал долгий глоток и протянул ёмкость ей.

Во фляжке оказался дешёвый коньяк. Огненная жидкость обожгла горло, провалилась в пустой желудок и мгновенно ударила в ноги, расслабляя сведённые мышцы. Т/И закашлялась, возвращая фляжку.

Рома усмехнулся уголком рта, наблюдая за ней. Затем шагнул вплотную. Без всякого перехода, без сексуального подтекста — просто движение двух людей, ищущих тепло. Он накинул ей на плечи свою олимпийку. Ткань была ещё горячей от его тела, тяжёлой и огромной. Т/И утонула в ней с головой, запах захлестнул рецепторы: мужской парфюм, которым он явно облился утром, въевшийся никотин и тот самый дикий мускус их недавнего безумия.

— Дай сюда, — он мягко, но настойчиво забрал у неё фляжку. Наклонился, упираясь одной рукой в подлокотник дивана рядом с её лицом. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты слишком красивая, когда пытаешься выглядеть сильной. Это бесит. И заводит одновременно.

Второй поцелуй отличался от первого так же, как выстрел отличается от объятий. Никакой агрессии, никакой попытки проглотить или пометить территорию. Рома целовал её медленно, глубоко, изучающе. Языком он слизывал вкус коньяка с её нижней губы, затем прихватил её зубами — нежно, едва ощутимо, прямо посередине, там, где осталась саднить тонкая трещинка от их первой драки-улыбки.

Его свободная рука легла ей на затылок, пальцы запутались в спутанных волосах, массируя кожу. Это было настолько обыденно и заботливо, что у Т/И предательски защипало в носу. Она вцепилась пальцами в ткань его домашних штанов на бёдрах, притягивая ближе, растворяясь в этом контрасте — грубый парень, целующийся так, будто боится разбить хрусталь.

Он прервал поцелуй, прижавшись лбом к её лбу. Они дышали в унисон.

— У тебя глаза карие, — тихо сказал он, разглядывая радужку в полумраке. — Но когда ты злишься, они становятся почти чёрными. Прямо как зимнее небо перед метелью. Красивая стерва... моя красивая стерва.

Т/И хотела привычно огрызнуться, оскалиться, поставить стену из колючек. Сказать, что она ничья. Но вместо этого просто закрыла глаза и ткнулась носом ему в шею, вдыхая запах его кожи над воротником майки. Под её щекой размеренно и глухо билось его сердце. Ровно. Успокаивающе. Как метроном в пустой комнате.

За окном выл ветер, швыряя горсти снега в стекло. Где-то там, во тьме, на ржавых качелях сидел неподвижный медведь. Но здесь, в эпицентре аномалии, внутри пахнущей табаком ткани, наконец-то стало безопасно.

Они просидели так до тех пор, пока коньяк окончательно не согрел вены, а зубы перестали выбивать дробь от холода старой панельки.