LOST IN HEESEUNG (The truth untold)

– Останься со мной.

Мои слова повисли в тишине его спальни. За широким окном чернел лес, и тишина за городом была такой глубокой, что я слышала собственное сердце – оно гулко билось где-то в горле, отдаваясь в висках. Хисын замер на краю кровати, куда я притянула его за руку. В полумраке его глаза блеснули – он явно не ожидал, что я попрошу его остаться после всего. Свет от уличного фонаря, пробивающийся сквозь неплотные шторы, падал на его голые плечи, выхватывая из темноты твёрдые мышцы и линию челюсти.

– Остаться с тобой? – медленно переспросил он, и знакомая ухмылка тронула уголки его губ. Он не двигался, просто смотрел на меня сверху вниз, и от этого взгляда по коже побежал жар, словно кто-то провёл пальцами по позвоночнику. – Ты уверена?

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как внутри разгорается что-то острое и требовательное, как пламя под порывом ветра. – Возьми ответственность за свои поступки. Ты сказал, что будешь моим, а ещё – что удовлетворишь все мои потребности.

Он чуть наклонил голову, и в лунном свете, падающем из окна, его лицо казалось высеченным из камня – красивое, опасное, нечитаемое. Тень от ресниц падала на скулы, делая его похожим на древнего языческого бога.

– И какие у тебя потребности? – спросил он, в голосе смешалась насмешка и лёгкое любопытство, от чего по низу живота пробежала горячая волна.

Он просто наблюдал. И ухмылялся. Эта чёртова ухмылка, которая всегда выбивала из меня весь воздух, снова заставляла кровь вскипать. Я села на кровати, поправляя майку, и почувствовала, как щёки заливает предательский румянец. Кончики пальцев замерли на подоле – ткань была тонкой, почти прозрачной в темноте.

– Чёрт! Ты любишь… любишь выводить меня из себя? – слова вырвались быстрее, чем я успела подумать, и в голосе прорезались влажные, дрожащие нотки.

Внутри всё дрожало: от злости, от его близости, от того, что он, снова почти голый, снова в одних боксерах, снова на расстоянии вытянутой руки, так спокойно смотрит на мою бурю. Я видела каждую линию его пресса, тени под ключицами, и от этого зрение начинало двоиться. Он молчал, всё так же впитывая мои эмоции. Его поза не изменилась – он опирался на руку и словно ждал чего-то. Это взбесило ещё больше… и в то же время заставило низ живота предательски сжаться.

– Ладно, – я опустила глаза, сдаваясь.

Мне было жарко под одеялом, но дрожь пробегала по оголённым плечам, заставляя их подниматься и опадать при каждом вдохе. Я чувствовала себя обнажённой, хотя на мне была майка. И это было странное, пьянящее ощущение – быть уязвимой перед ним.

– Делай что хочешь…

Тишина. А потом – движение. Хисын не бросился на меня, нет. Он плавно, как большой хищник, переместился ближе. Пружины матраса чуть прогнулись под его весом, издав тихий, едва слышный скрип. Он протянул руку и кончиками пальцев провёл по моей скуле, заправляя прядь влажных волос за ухо. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по телу рассыпались искры, как от статического электричества. Я подняла глаза – и утонула в его взгляде, в котором больше не было ни капли насмешки. Только голод и нежность. Какая-то щемящая, первобытная нежность, от которой в груди разлилось тепло, похожее на горячий мёд.

– Сладость, – его голос опустился до низкого, бархатного шёпота, который я ощущала кожей. Каждое слово вибрировало в воздухе между нами. – Если ты позволишь, я буду твоим – сегодня, завтра, послезавтра, навсегда.

От его слов закружилась голова. Каждое из них падало прямо в сердце, заставляя его биться быстрее, гоня кровь по венам с удвоенной силой. Он склонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своих губах – горячее, чуть влажное – и запах геля для душа: свежий, хвойный, его собственный, который теперь навсегда застрянет в моей памяти как запах ночи, когда всё изменилось.

– А сейчас я хочу, чтобы ты была моей, – он придвинулся ещё ближе, и его нос коснулся моего виска. – Моей – с головы до ног. – Его ладонь легла на моё плечо, тёплая и тяжёлая, и начала медленно спускаться вниз по руке, оставляя за собой дорожку мурашек. Я чувствовала, как волоски на руках встают дыбом, как дыхание перехватывает. – Мне просто нравится наблюдать за тем, как ты выплёскиваешь на меня свои эмоции. Это мило.

Он говорил это почти ласково, и парадокс – его слова и его тело – вгонял меня в состояние эйфории. Большой палец его второй руки коснулся моей нижней губы, чуть оттягивая её вниз. Внутри всё плавилось от этого собственнического жеста. Я не могла дышать.

– Но ты же не против быть моей прямо сейчас?

Это был вопрос и обещание одновременно. Тишина загородной ночи давила на уши, нарушаемая только нашим сбившимся дыханием и стуком моего сердца – таким громким, что мне казалось, он слышит его так же отчётливо, как и я. Я покачала головой, боясь, что голос сорвётся, превратившись в жалкий, дрожащий шёпот.

– Нет… не против.

Его ухмылка стала шире, но теперь в ней было что-то совершенно иное – торжество и желание, смешанные в единый, пьянящий коктейль. Он чуть сжал пальцы на моём подбородке, заставляя меня смотреть прямо в его потемневшие глаза. Я видела в них отражение своего лица, так близко.

– Тогда я извиняться не буду. Ты сама позволила мне это.

И прежде чем я успела ответить, он накрыл мои губы своими.

Поцелуй был не нежным – он был голодным, глубоким, как будто он ждал этого весь вечер, всё время, пока играл со мной, дразнил, отступал и снова приближался. Его язык сразу скользнул внутрь, сталкиваясь с моим, и у меня вырвался приглушённый стон – низкий, почти звериный, и я испугалась этого звука, потому что не узнала себя.

Руки Хисына блуждали по моей спине сквозь тонкую майку, и каждый дюйм кожи, которого он касался, начинал гореть. Я чувствовала себя горящей свечой – тающей, текучей, текущей сквозь его пальцы. Одна ладонь скользнула под ткань на талии, и я вздрогнула от контраста – горячая кожа и прохладные, чуть влажные после душа пальцы. Он опустил меня обратно на подушку, нависая сверху, и разорвал поцелуй лишь для того, чтобы влажными губами проложить дорожку вниз по моей шее.

Я закусила губу, когда он прикусил чувствительное место у основания шеи – там, где пульс бьётся сильнее всего, – а затем тут же успокоил кожу языком, медленно, по кругу, заставляя меня выгибаться навстречу. Мои руки сами потянулись к его плечам, ощущая твёрдые мышцы и жар его тела. Мне было мало. Всегда было мало его.

Он поднял голову, и в свете уличного фонаря я увидела, как его зрачки расширились, почти полностью скрыв радужку.

– Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, – прошептал он, и в голосе больше не было ни капли прежней лёгкой иронии. – Как я хотел тебя в машине. Как хотел здесь.

Его слова обжигали. Я чувствовала, как с каждым звуком внутренность тает, становясь вязкой и податливой.

– Так возьми меня, – выдохнула я, не узнавая свой голос – низкий, хриплый, чужой. – Возьми меня, наконец.

Он стащил мою майку через голову – ткань скользнула по лицу, на секунду погрузив меня в темноту, – и я осталась лишь в кружевных трусиках. В лунном свете его взгляд скользил по моему телу: от ключиц к груди, к животу, к бёдрам, и я не чувствовала ни капли смущения – только острое, болезненное желание. Внутренние мышцы сводило от предвкушения. Я смотрела на него, на то, как он медленно сбрасывает боксеры – резинка щёлкнула по бедру, – и в груди разливалась тягучая, горячая волна. Он словно специально двигался медленно, позволяя мне смотреть, позволяя мне хотеть ещё сильнее. Каждое его движение – наклон головы, движение руки, скольжение ткани по коже – было рассчитано и при этом естественно, как танец.

Когда его тело прижалось к моему, кожей к коже, я забыла, как дышать. Это было совершенное ощущение – его тяжесть, его жар, его руки, которые обхватили мои бёдра и притянули ближе, так что я ощутила его возбуждение у своего входа, горячее и твёрдое. Я вцепилась пальцами в его плечи, оставляя маленькие полулунные следы на коже.

Он целовал меня снова и снова – губы, подбородок, уголок рта, – убирая оставшееся кружево. Последняя преграда скользнула вниз по ногам, и его пальцы скользнули между моих ног, накрывая самую чувствительную точку. Прикосновение было точным и нежным, но в то же время требовательным, и я всхлипнула, впившись ногтями в его плечи.

– Ты такая мокрая для меня, – прошептал он мне на ухо, и от хриплых, низких ноток в его голосе меня пронзила дрожь с головы до пят. Я почувствовала, как внутри всё сжимается и разжимается в такт с его пальцами, как внизу живота затягивается тугой, горячий узел. – Скажи, чего ты хочешь.

– Тебя, – выдохнула я сбивчиво, теряя нить реальности. Каждое слово давалось с трудом. – Хисын, пожалуйста…

Он не заставил просить дважды. Плавным, выверенным движением он заполнил меня собой – медленно, на дюйм, на миллиметр, словно впуская своё тело в моё, – и мой короткий вскрик утонул в его стоне.

Загородный дом, их спальня – всё исчезло. Я чувствовала только его: тяжесть, длину, то, как он замер на секунду, давая мне привыкнуть, а затем начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, заставляя чувствовать каждый сантиметр – каждый толчок отдавался во мне, прокатываясь по позвоночнику к затылку. Потом ритм стал всё более резким и глубоким, и я потеряла счёт времени.

Мои руки блуждали по его спине – гладкой, горячей, – цеплялись за лопатки, когда он особенно сильно входил в меня. Я обхватила его ногами за талию, притягивая ещё глубже, и мир рассыпался на осколки ощущений: жар, влажность его кожи, сбивчивое дыхание у самого уха, его пальцы, сжимающие моё бедро с такой силой, что наверняка останутся синяки – тёмные, чувственные метки.

Я слышала его прерывистый шёпот – низкое и гортанное, – и слова не нужны были, чтобы понять их значение. Я слышала его дыхание, ломающееся на высокой ноте. Чувствовала, как его бёдра ускоряются, как мышцы под моими пальцами становятся твёрже.

Разрядка накатила внезапно – тугая волна внутри лопнула, разлившись теплом по всем венам, ударив в голову и ослепив на секунду. Я выкрикнула его имя, выгибаясь навстречу, и в этот же миг почувствовала, как по его телу прокатилась крупная дрожь – от плеч до самых бёдер – как он напрягся, замер, а затем глубоко выдохнул, и на мою шею лёг горячий, прерывистый выдох.

Потом была тишина. Только стук двух сердец – моего, бешено колотящегося в груди, и его, тяжёлого и глубокого, – и шорох ветра в деревьях за окном. Мы лежали, переплетённые мокрыми от пота телами, как две ветки, сросшиеся в непогоду. Он всё ещё был во мне, и это ощущение наполненности, завершённости было почти сакральным.

Хисын, не выходя, осыпал лёгкими поцелуями мои веки, скулы, кончик носа. Так нежно и трепетно, будто я была из стекла, будто боялся разбить. От этой ласки на глаза навернулись слёзы – не от боли, не от грусти, а от какой-то щемящей, переполняющей благодарности.

Он медленно перекатился на бок, притягивая меня к себе, и укрыл нас обоих одеялом. Устроил мою голову на своём плече – так, что я слышала ровный, успокаивающий ритм его сердца, – а пальцы принялись лениво вырисовывать узоры на моей руке: круги, спирали, что-то бессмысленное и бесконечно нежное.

– Ты теперь моя, – прошептал он куда-то в мои волосы, поцеловав макушку, и я услышала в этом слове всё: и обещание, и уверенность, и что-то похожее на облегчение – будто он нёс груз долгое время и наконец сбросил его. – С головы до ног. Навсегда.

Я улыбнулась в его грудь, ощущая, как напряжение последних дней наконец-то отпускает, как уходит из плеч, из шеи, из самых глубин. За окном тихо шумел лес – ветер перебирал ветви, как струны арфы, – а в его спальне было тепло и уютно, пахло нами: солёным потом, свежим бельём и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только когда два человека становятся одним целым.

И впервые за долгое время я чувствовала не бабочек в животе, не лихорадочную дрожь, а глубокий, звенящий покой. Такой, от которого не хочется бежать. Наоборот – хочется остаться.

Навсегда.