Вспоминай меня | Турбо

Две недели в стерильно-белой палате казанской больницы тянулись как длинный, тягучий сон. Капельницы, уколы, строгое выражение лица доктора и постоянный запах тишины… Но казанские и московские врачи, объединив усилия под присмотром Барона, совершили настоящее чудо. Угрозу выкидыша сняли полностью. Малыш закрепился прочно, а на последнем УЗИ доктор с искренней улыбкой сообщил, что всё развивается идеально.

День моей выписки пришёл вместе с серединой апреля. Казань окончательно проснулась от зимнего сна: с крыш со звоном капала капель, по асфальту бежали быстрые весенние ручьи, а воздух пах талым снегом, свежей землёй и припекающим солнцем.

У высокого крыльца больницы выстроилась целая кавалькада: лакированный чёрный «ЗИМ» Барона и три новенькие «Жигули». Пацаны с «Универсама» в своих лучших олимпийках выстроились у ворот, как почётный караул.

Валера встретил меня на пороге. На нём была чистая синяя олимпийка, кудри аккуратно уложены, а в руках он держал такой огромный букет белоснежных роз, что за ними едва проглядывала его счастливая, сияющая физиономия.

Едва я сделала шаг к ступенькам, Валера ахнул, бросил авоську с моими вещами Вахиду, подскочил и осторожно, будто я была сделана из тончайшего хрусталя, подхватил меня на руки.

— Валера! Ну ты чего?! Я сама могу идти, доктор разрешил! — засмеялась я, обнимая его за шею.

— Помолчи, принцесса, — шептал Турбо, бережно прижимая меня к своей широкой груди и идя по мокрому асфальту. — Я теперь от тебя ни на шаг, пылинки сдувать буду. Врач сказал — никаких нагрузок. Так что отныне твоё дело — улыбаться и апельсины есть.

Он аккуратно усадил меня на заднее сиденье «ЗИМа», где Барон уже постелил тёплый плед.

Барон слов на ветер не бросал. Чтобы я могла спокойно восстанавливаться перед торжеством, он снял на месяц шикарный двухэтажный загородный дом под Казанью — с деревянными резными верандами, огромным садом и видом на широкую реку. Именно туда мы и направились, чтобы подготовиться к главному дню в нашей жизни.

——————————

Тихий апрельский вечер перед днём свадьбы опустился на загородный дом. На первом этаже уже стихли басовитые голоса Барона и Вахида, выпивших по бокалу коньяка за завтрашнее торжество. На улице шуршал тёплый весенний дождь, пахло талой землёй и свежестью.

В моей комнате на втором этаже горел только тусклый торшер, отбрасывая мягкий тёплый свет на белое шёлковое платье, висевшее на дверце шкафа.

Мы с Сашей сидели прямо на широком ковре, поджав под себя ноги. На мне была удобная пижама, а Саша облачилась в длинную домашнюю футболку Марата, привычно покручивая в пальцах свою латунную зажигалку. На маленьком подносе остывали две кружки с ароматным чаем с чабрецом и лежали подсохшие сушки.

— Капец, Зималединова… — тихо сказала Саша, прихлёбывая чай и переводя взгляд с меня на белоснежную фату. — Завтра в это время ты уже будешь законной Туркиной. Даже не верится. У меня аж внутри всё сжимается, хотя замуж вообще не я выхожу!

— Я сама поверить не могу, Саш…

— с душевным трепетом улыбнулась я, подтягивая к себе подушку и обнимая её. — Сижу и думаю: всё-таки странная штука жизнь. Я ведь Валеру с самого детства знаю. С самого сопливого, мелкого детства!

— Да ты чё? — Саша мгновенно оживилась, опустив кружку на поднос. В её карих глазах вспыхнул привычный озорной ростовский огонёк. — Серьёзно? И каким этот ваш грозный казанский авторитет Турбо был в детстве? Таким же наглым и кудрявым?

— Ещё хуже! — хохотнула я, вспоминая те далёкие времена. — Они с Вахидом с пятого класса вместе. Валера изо всех сил пытался казаться крутым уличным пацаном. Ему лет шестнадцать было, мне — лет девять. Он уже тогда олимпийку на три размера больше носил и ходил, расставив локти, будто у него подмышками по арбузу!

Саша от этой картины не удержалась и прыснула в кулак:

— Представляю! Кудрявый шкет с арбузами подмышками! И как вы с ним нормально общаться начали?

— А мы не общались, мы воевали! — с ностальгической теплотой прошептала я. — Я же была мелкая, вредная сестра Зимы. Вахид меня вечно с собой на речку Казанку таскал, потому что маме некогда было. И Турбо меня искренне ненавидел, потому что я им «пацанские дела» ломала. Он мне вечно орал: «Эй, мелочь, брысь отсюда, не мешай авторитетам плот строить!».

— И чё ты? Терпела? — ухмыльнулась Саша, прищурившись.

— Ага, щас! Я же Зималединова! — гордо подбоченилась я. — В один жаркий июльский день эти «авторитеты» пошли купаться на Казанку. Валера, значит, скинул свои штаны, остался в одних синих сатиновых трусах в белую ромашку — мама ему другие не купила — и поплыл на ту сторону выпендриваться, как он ласточкой нырять умеет.

Саша уже начала тихо хихикать, чувствуя, что история движется к чему-то монументальному.

— И вот пока он там на том берегу перед пацанами хвост пушил, — продолжала я с коварной ухмылкой, — я тихонечко подкралась к его сухим трусам и штанам, которые на кусте висели. И набрала на берегу самых скользких, мокрых, острых и крупных речных камней и гальки!

— Не-е-ет… — протянула Саша, закрывая рот ладонями и округляя глаза. — Ринка, ты не сделала этого?!

— Ещё как сделала! — расхохоталась я, вытирая слезинку. — Я ему в эти трусы и в штанины набила с килограмм тяжеленных речных булыжников! А сверху всё это ещё речной тиной и мокрым песком затрамбовала, чтобы не вывалились раньше времени!

Саша от этих слов буквально повалилась на спину прямо на ковёр, её плечи затряслись от бесшумного, удерживаемого хохота:

— Капец! И чё дальше было?!

— Дальше — классика! — сияла я. — Валера вылезает из воды, весь из себя такой казанский Аполлон, кудри мокрые назад откинул, пацанам орёт: «Видели, как я щучкой ушёл?! Учитесь, пока Турбо жив!». Подходит к кусту, натягивает на мокрое тело штаны… И ТУТ КАМНИ С ТИНОЙ НАЧИНАЮТ ЕМУ ВРАЗРЕЗ И ПРЯМО В ТРУСЫ СЫПАТЬСЯ!

Саша уже не могла сдерживаться и громко, на всю комнату заржала, уткнувшись лицом в подушку:

— Ринка, умоляю, хватит! Я сейчас весь дом разбужу!

— Он как подпрыгнет на три метра в воздух! — продолжала я сквозь хохот. — За яй… в смысле, за штаны схватился, орёт на всю речку: «РАКИ! МЕНЯ РАКИ ЕДЯТ! ЗИМА, СПАСАЙ, МЕНЯ КАЗАНСКИЕ КРАБЫ В ТРУСЫ ЦАПНУЛИ!». Назад в воду с разбегу бухнулся, думал, смыть их! А камни-то тяжёлые, штаны с него в воде и сползли!

Вылезает на берег мокрый, без штанов, в тине, а мы с Вахидом на траве от хохота валились!

Саша сидела на полу, утирая слёзы, и задыхалась от смеха:

— Еба-а-ать! — провизжала Саша шёпотом. — Раки в трусах! Наш грозный Валера Турбо был атакован казанскими раками! Ринка, ты гений! Я эту историю завтра на банкете вместо тоста расскажу! Пацаны на «Универсаме» от смеха помрут!

— Только попробуй! — с улыбкой пригрозила я пальцем. — Он меня потом всю неделю по двору гонял, грозился крапивой отхлестать. А потом… потом как-то вечером пришёл к нам домой, сунул мне в руки помятую ириску «Кис-Кис» и буркнул: «На, ешь, мелочь. Но если ещё раз камни в трусы насуёшь — я тебе все косы отстригу». И вот с той самой ириски всё и началось…

Саша вытерла уголки глаз, посмотрела на меня с невероятной теплотой и искренней любовью, от которой у меня сладко сжалось сердце.

— Знаешь, Зималединова… — тихо, с душевным трепетом проговорила Саша, подсаживаясь ближе и обнимая меня за плечи. — Вы с ним реально сумасшедшая, но самая настоящая пара. Вы с самого детства друг за друга зацеплены. И никакие ростовские быки, никакие кастеты и уличные разборки это не сломали. Ложись спать, принцесса. Завтра у тебя самый главный день. А твоим «ракам в трусах» я завтра сама лично зажигалкой напомню, кто в доме хозяин!

Мы рассмеялись, затушили торшер и улеглись спать, чувствуя, как впереди нас ждёт самое счастливое и светлое утро.

——————————

День свадьбы начался в пять часов утра. Загородный дом гудел, как улей.

В моей светлой комнате на втором этаже витал пьянящий аромат французских духов, свежих лилий и лака для волос. На вешалке у окна висело то самое белое шёлковое платье — пышная юбка спадала мягкими складками, корсет был украшен тончайшим кружевом, а рядом покоилась длинная, невесомая фата.

Саша, наряженная в элегантное бордовое платье, застёгивала мне мелкие пуговки на спине. В её руках на этот раз не было зажигалки — она суетливо поправляла мне кудри и накладывала тушь на ресницы.

— Ну всё, Зималединова… — выдохнула Саша, оглядывая меня в длинном зеркале. В её карих глазах мелькнули непривычные, тёплые слёзы. — Ты сегодня не просто принцесса. Ты настоящая королева. Кудрявый твой там на первом этаже, небось, уже все паркетины ногами протёр от волнения!

— Саш, ты сама-то как? — улыбнулась я, глядя на подругу через отражение. — Я же видела, как ты у окна крутилась, пока Марат подъезжал.

Саша мгновенно смутилась, на её щёчках выскочил редкий румянец. Она судорожно поправила свой алый пионерский галстук, который, вопреки всем законам моды, приколола к вечернему платью как стильную брошь, и вытащила из кармана правую руку.

На её безымянном пальце блестело аккуратное серебряное кольцо с ярко-голубой бирюзой.

— Смотри, чё этот акулёнок выкинул, — тихо, с неожиданной нежностью проговорила Саша. — Вчера вечером позвал меня на веранду, сопит, краснеет как рак, вытаскивает коробочку и говорит: «Саш… Это тебе. Я у фарцовщиков на Арбате заначку спустил. Ты только не дракуй и зажигалкой не щёлкай. Ты моя девка, поняла? Ростовско-казанская». Представляешь?! Мелкий, а романтик, сука…

Я искренне, от всего сердца обняла подругу:

— Я за вас так рада, Сашка! Вы идеальная пара.

——————————

А на первом этаже в это время разворачивалась настоящая мужская драма.

Валера, впервые в жизни втиснутый в строгий тёмно-синий костюм-тройку и белоснежную накрахмаленную рубашку, чувствовал себя как в кандалах. Он нервно вышагивал по гостиной, пытался расстегнуть верхнюю пуговицу и поминутно взъерошивал свои непослушные кудри.

— Зима, блядь! У меня этот шёлковый бант горло перетягивает! Я дышать не могу! — ругался Турбо, пытаясь пальцами ослабить узел. — Я в качалке против двоих с арматурой выходил — так не потел! А тут руки выкручивает!

— Завали, Валера, не дёргайся! — хохотал Вахид, силой усаживая друга на стул и отпихивая его сильные руки. — Ты сейчас к сестре моей выходишь, а не на махач! Держи спину ровно. Барон уже внизу в машине ждёт!

Вова Адидас, наглаженный, в строгом пиджаке, подошёл к Валере, положил тяжёлую ладонь ему на плечо и серьёзно, по-взрослому сказал:

— Слушай меня, Валера. Ты сегодня переступаешь черту. Улица — это улица, а семья — это твоя главная крепость. Ты теперь муж и отец. Никаких глупых рисков. Береги Регину и ребёнка. Мы с пацанами за вашу семью если надо — стеной встанем.

Турбо посмотрел на Адидаса, потом на Вахида, глубоко выдохнул и выпрямился. Его здоровый глаз горел твёрдым, мужским огнём:

— Понял, Вова. Спасибо. Жизнью отвечу.

Пока Турбо в отдельной комнате пытался справиться с галстуком, а девчонки поправляли фату Регины, три ключевых мужчины этой истории стояли у высокого стрельчатого окна: Иван Сергеевич — Барон, Вахид и Вова Адидас.

Барон, выглаженный, в дорогом тёмно-сером фраке, дёргал золотую цепочку карманных часов, сдержанно разглядывая казанскую уличную элиту. Адидас, впервые нарядившийся в строгий пиджак вместо олимпийки, чувствовал себя не в своей тарелке и поминутно оттягивал пальцем воротник. Вахид стоял рядом, скрестив руки на груди, и задумчиво смотрел на заснеженный сквер за стеклом.

— Удавлюсь я в этом костюме, Вахид, клянусь, — тихо буркнул Адидас, поправляя плечи. — Как в бронежилете на афганской жаре.

— Зато выглядишь как человек, Вова, а не как утырок со двора, — негромко усмехнулся Вахид, но тут же вздохнул и оправил рукав. — Сам не верю, что это происходит. Моя мелкая… замуж выходит.

Барон медленно повернул к ним голову, его пенсне блеснуло в свете люстр.

— Мелкая твоя, Вахид, сегодня выглядит как настоящая королева, — пробасил Барон, и в его голосе прозвучала редкая, безграничная отцовская гордость. — А этот твой кудрявый друг… Он хоть осознаёт, какое сокровище из моих рук забирает?

Адидас выпрямился, посмотрел на Барона прямо и с искренним уважением ответил:

— Иван Сергеевич, вы за Валеру не переживайте. Мы с ним с малолетства один хлеб делили. Он пацан упёртый, горячий, но за Регину он уже всё сказал. Когда кастет на дно ящика выбросил — на «Универсаме» все всё поняли. Он за неё жизнь отдаст. И я лично головой отвечаю: если хоть кто-то в Казани косо на них посмотрит — весь наш район в пыль сотрёт.

Барон прищурился, разглядывая Адидаса с тонкой ухмылкой:

— Ты, Суворов, пацан правильный. Улицу держишь, порядок понимаешь. Но улица — это одно, а семья — совсем другое. Улица забирает, а семья даёт жизнь. Моя дочь перенесла столько, сколько не каждая взрослая баба в Москве выдержит. И побеги эти ростовские, и Кузя с ножом…

— Кузю ваши люди упаковали так, что он дорогу в Татарстан до конца дней забудет, — тихо вставил Вахид, поправляя манжеты. — Спасибо вам за это, Иван Сергеевич. Без вас мы бы квартиру в кровь залили.

— Не за что меня благодарить, Вахид. Это моя обязанность — дочь защищать, — Барон вытащил из кармана серебряную портсигару, покрутил её в пальцах, но зажигать не стал — статус учреждения не позволял. — Но сегодня я вижу, что и здесь, в Казани, у неё есть стена. Ты, Вахид, брат настоящий. А ты, Вова, старший, который умеет вовремя остыть и мудрость проявить. Мне Саша рассказала, как ты с ней у кухни поговорил. Простил ростовскую?

Адидас смущённо кашлянул, отводя взгляд в сторону:

— Да чё там прощать, Иван Сергеевич… Челюсть зажила. А девка она дерзкая, отчаянная. За Марата моего вступилась, за Регину стеной стояла. Нам на «Универсаме» такие характеры нужны. Они с Маратом друг друга стоят — два сапога пара.

Вахид тихо хохотнул, но тут же снова стал серьёзным:

— Иван Сергеевич… А вы после свадьбы в Москву сразу?

— Нет, — твёрдо отрезал Барон. — Сниму дом под Казанью на пару месяцев. Буду рядом, пока Региночка под капельницами отдыхает и восстанавливается. А там… там и внук подрастёт. Лично буду контролировать, чтобы у них всё было: от дефицитных колясок до лучших врачей столицы.

Адидас улыбнулся — впервые за весь день искренне и тепло:

— Капец… Вахид — дядя, внук у Барона, а отцом Турбо будет. Представляю, кем этот пацан вырастет! Казанско-ростовский авторитет с младенчества!

— Не авторитет, Вова, — мягко, но весомо поправил его Барон, глядя в глубину коридора, откуда уже доносились шаги девчонок. — А Счастливый Человек. Мы с вами всю жизнь в крови и в разборках пробыли. А у них с Региной всё должно быть по-другому. Чисто, свободно и без страха.

В этот момент двери подсобной комнаты отворились. Из неё вышли счастливая Регина в белом шёлке и улыбающийся Турбо, который, несмотря на всю свою уличную суровость, смотрел на неё с открытым ртом.

— Ну чё, пацаны… — выдохнул Вахид, ощущая, как к горлу подступает ком. — Пора.

Барон оправил фрак, кивнул Адидасу и Вахиду:

— Пора, пацаны. Пойдём короновать нашу принцессу.

——————————

Центральный казанский ЗАГС был забит до отказа. Здание из белого мрамора буквально светилось на весеннем солнце. Посмотреть на свадьбу сестры Зимы и Турбо собрался почти весь «Универсам»: скорлупа стояла у входа в чистых олимпийках, старшие вышагивали в пиджаках, а вдоль улицы выстроились кортежи Барона.

Когда в зале торжеств заиграл величественный марш Мендельсона, резные дубовые двери распахнулись.

В зал вошёл Иван Сергеевич — Барон. На нём был шикарный тёмно-серый фрак, в руке — трость с серебряным набалдашником. На его локте гордо и трепетно лежала моя рука. Я шла в белом шёлковом платье, с фатой, спадающей до самого пола, и сердцем, готовым выпрыгнуть из груди от счастья.

Зал ахнул. Ералаш с Пальто замерли у стены, а Марат тихо присвистнул.

Валера стоял у алтаря. Вид у него был ошеломлённый. Когда он увидел меня, его дыхание перехватило. В его глазах отразился такой слепой, дикий, неземной восторг, что у меня пресеклось дыхание. Все его уличные понты, вся бывалая суровость растаяли — перед всеми стоял влюблённый до безумия Мужчина.

Барон подвёл меня к алтарю, аккуратно переложил мою ладонь в широкую, горячую руку Турбо и тихо, с глубокой отцовской угрозой и теплотой шепнул ему:

— Береги её, Валера. Моя кровь.

— Жизнью отвечу, Иван Сергеевич, — отчётливо и твёрдо откликнулся Турбо.

Женщина-регистратор в строгом костюме начала произносить торжественные слова, но мы с Валерой почти не слышали их. Мы смотрели только друг на друга.

— Согласны ли вы, Валерий, взять в жёны Регину? — раздался громкий вопрос.

Турбо не раздумывал ни секунды. Он крепче сжал мою ладонь и громко, на весь зал произнёс:

— Согласен! На всю жизнь согласен!

— Согласны ли вы, Регина, взять в мужья Валерия?

— Согласна! — с улыбкой ответила я.

Мы обменялись тяжёлыми золотыми кольцами. Пальцы Валеры слегка дрожали, когда он надевал кольцо на мой безымянный палец. А затем он бережно, с невероятной трепетностью приподнял мою фату, обнял за талию и накрыл мои губы нежным, длинным, сладостным поцелуем.

Зал взорвался аплодисментами! Марат закричал: «Универсам, ура!», Саша громко крикнула: «Горько!», а Вахид стоял рядом, незаметно вытирая скупую мужскую слезу.

——————————

Банкет проходил в самом престижном ресторане Казани, который Барон арендовал полностью. Зал был украшен сотнями белых роз, гирляндами и хрустальными светильниками. Столы ломились от деликатесов: красная и чёрная икра, запечённые осетры, дефицитные импортные фрукты, коллекционные вина и коньяки.

Первый тост взял Барон. Иван Сергеевич поднялся во главе стола, поднял хрустальный бокал и оглядел всех присутствующих. В зале наступила тишина.

— Дорогие мои, — пробасил Барон, и его голос звучал величественно и тепло. — Сегодня великий день. Моя дочь, моя Регина, обрела своего мужчину. Валера… Ты доказал, что под уличной курткой у тебя бьётся настоящее, честное мужское сердце. Вы прошли через боль, побеги, разборки и страх. Но вы выстояли. Я благословляю ваш союз. Живите долго, стройте свой дом. А я… я с гордостью буду ждать момента, когда стану дедушкой! За Регину и Валеру! ГОРЬКО!

— ГОРЬКО-О-О! — загремел весь ресторан.

Следом поднимался Вахид, который по-братски обнял нас с Валерой, пожелал крепкой семьи и пообещал лично учить племянника казанским подсечкам.

В разгар праздничного банкета, когда тосты от старших пацанов и Барона уже прозвучали, а зал гудел от смеха и звона хрусталя, к нашему главному столу пробралась маленькая фигурка.

Это была шестилетняя Юля, сестрёнка Пальто. На ней было пышное розовое платье в оборочках, белые колготки и огромный бант на макушке, который постоянно съезжал на ухо. В одной руке она крепко сжимала своего неизменного плюшевого серого зайца, а в другой — твёрдо держала свёрнутый в трубочку альбомный лист, перевязанный красной ленточкой.

Андрей Пальто шёл сзади, смущённо улыбаясь и пытаясь придержать сестру за плечо, но Юля решительно оттолкнула его руку, сделала три важных шага по ковру прямо к нашему президиуму и громко, на весь ресторан пропищала:

— Расступитесь! «Универсам» поздравить пришёл!

Весь зал моментально затих. Барон, сидевший во главе стола с бокалом коньяка, прищурился и тёпло расхохотался, а пацаны на задних рядах — Ералаш с Маратом — зааплодировали.

Я подалась вперёд, с душевным трепетом разглядывая мелкую:

— Юлечка… Ты такая нарядная! Подходи скорее к нам!

Юля подошла вплотную к моему белому шёлковому платью, задрала голову вверх, разглядывая мою длинную фату и блестящие кудри, и восхищённо затаила дыхание:

— Тётя Регина… Вы такая красивая! Как настоящая принцесса из мультика про Золушку! Только Золушка на карете ездила, а вас дядя Валера на «ЗИМе» привёз!

Я засмеялась, вытирая уголки глаз, и погладила её по мягким волосам:

— Спасибо, моя хорошая!

Затем Юля перевела свой строгий, внимательный синий взгляд на Валеру. Турбо сидел рядом со мной в своём строгом тёмно-синем костюме-тройке, накрахмаленной рубашке и с идеальным галстуком. Маленькая Юля обошла стол, подошла прямо к нему, упёрла руку в бок и деловито рассудила:

— А дядя Валера сегодня… совсем не похож на бандита из подвала! У него даже синяка под глазом нет! И кудри расчёсаны! Дядя Валера, ты теперь красивый, как жених!

— Ну спасибо, мелочь! — расплылся в счастливой улыбке Турбо, и его здоровый глаз засиял добрым огнём. — Считай, от души закомплиментила!

Юля важно развернула свой свёрнутый лист бумаги и протянула его нам обоим:

— Вот! Это мой самый главный подарок на вашу свадьбу! Я три дня рисовала!

Мы с Валерой наклонились над столом и развернули рисунок. На плотном листе цветными карандашами была нарисована огромная, кривоватая, но очень яркая картина: стояла я в пышной короне, рядом — Валера с огненными кудрями, держимый за руку огромным Вахидом, Саша с пылающей зажигалкой, а посередине красовалась огромная синяя коляска на огромных колёсах. Из коляски торчала маленькая голова с кудряшками, а рядом сидел плюшевый заяц.

— Смотрите! — ткнула пальчиком Юля, гордо болтая ногами. — Это вы с тётей Региной! А это ваш малыш! Когда вы его из больницы заберете, вы мне его сразу отдайте! Я его на саночках катать буду по всему двору, а заяц на стрёме постоит, чтобы пацаны с «Разъезда» к коляске не лезли! И ещё я ему все свои сушки отдам!

В зале раздался дружный, тёплый хохот! Саша на заднем плане сделала рука-лицо и сползла по стулу от смеха, а Барон одобряюще похлопал в ладоши.

Валера посмотрел на этот рисунок, потом на маленькую Юлю. В его глазах промелькнула такая глубокая, нежная теплота, которой я у нашего уличного бойца не видела никогда.

Турбо не стал захаживать со словами. Наплевав на свой дорогой, наглаженный костюм за бешеные деньги, он прямо посреди зала опустился на одно колено прямо на ресторанный паркет перед шестилетней девчонкой.

— Спасибо тебе, Юль, — тихо, с невероятным уважением сказал Валера. — Рисунок — вышка. Самый лучший подарок за весь день.

И раньше, чем Юля успела что-то ответить, Турбо бережно, но легко, будто она ничего не весила, подхватил её своими широкими, сильными руками и поднял в воздух!

— Ого-о-о! — радостно зажала Юля на весь ресторан.

Валера с лёгкостью пересадил её к себе на одну руку, крепко и надёжно поддерживая за спину второй ладонью. Юля очутилась высоко над столом, на уровне его плеч. Она крепко обняла Турбо за шею одной ручкой, а второй забавно вцепилась прямо в его густые кудри.

— Дядя Валера! Ты огромный! — смеялась Юля, болтая нарядными туфельками у его груди. — Я отсюда даже торт вижу! И Барона в пенсне!

— Держись крепче, скорлупа, — ухмыльнулся Турбо, бережно прижимая мелкую к лацкану своего дорогого пиджака и подмигивая мне. — А за малыша — договорились.

Ты у нас главная по саночкам будешь.

Я поднялась со своего места, подошла к ним вплотную и обняла их обоих — и своего кудрявого мужа в костюме, и маленькую Юлю с зайцем на его руках.

Весь зал замер от этой картины. Грозный казанский боец Турбо стоял посреди шикарного ресторана в свадебном костюме, держа на руках счастливую шестилетнюю девчонку и бережно обнимая свою беременную жену.

В этот момент даже суровый Чёрный у дверей незаметно смахнул слезу, а Барон поднял свой бокал и громко, на весь зал пробасил:

— За настоящую семью! За детей! ГОРЬКО!

— ГОРЬКО-О-О! — загремела вся Казань.

——————————

Ближе к полуночи свет в зале приглушили. Музыканты заиграли невероятно красивую, медленную мелодию.

Валера подал мне руку и вывел в центр зала. В свете мерцающих огней свечей мы кружились в нашем первом официальном свадебном танце.

Он обнимал меня за талию с такой нежностью, словно боясь причинить малейшую боль, а его рука тихо и бережно прижималась к моему животу.

— Не верится даже, Ринка… — тихо шептал Турбо, уткнувшись носом в мои кудри и закрыв глаза от счастья. — Ты теперь моя жена. Регина Туркина.

— Твоя жена, кудрявый, — с душевным трепетом прошептала я, уткнувшись подбородком в его плечо. — Навсегда твоя.

— Я тебя никогда больше не обижу, принцесса. И малыша нашего защищу от всего мира. Обещаю.

Рядом с нами танцевали счастливые Саша с Маратом. Марат что-то увлечённо шептал Саше на ухо, а она смеялась, крутя в пальцах его пионерский галстук и гордо демонстрируя кольцо с бирюзой. Вахид о чём-то уважительно беседовал с Бароном за столом, а Адидас улыбался, глядя на нас.

Наш казанско-ростовский союз выстоял во всех бурях. Впереди нас ждала новая, настоящая, большая и счастливая жизнь!