Вспоминай меня | Турбо

Новость о том, что главный уличный «кремень» «Универсама» Валера Турбо готовится к свадьбе, да ещё и станет отцом, разлетелась по району мгновенно. Слух пронёсся быстрее, чем новости о московском кортеже Барона.

Когда на следующий день мы с Валерой и Вахидом спустились в полутёмный подвал качалки, там висела густая атмосфера удивления. Угольный дым из чугунной буржуйки смешивался с привычным запахом сырого бетона, масляной краски и пота. Пацаны сидели на низких лавках: скорлупа замерла у стены, а старшие грели руки о жестяные кружки.

Ералаш, прихлёбывавший горячий чай, при нашем появлении так и застыл с поднятой кружкой, едва не выронив её на промасленный пол.

- Еба-а-ать... - выдохнул Ералаш, переводя ошарашенный взгляд с Вахида на Валеру. - Пацаны... вы чё, не шутите?! Валера... папой станет?!

Марат, вальяжно сидевший на скамейке в своём неизменном пионерском галстуке, мгновенно расплылся в наглой, счастливой ухмылке, гордо выпрямив спину:

- А вы чё думали, шестёрки?! Наш казанско-ростовский союз не промахивается! Учитесь, пока живы! Скоро на «Универсаме» новый авторитет в коляске ездить будет, а вы ему салютовать станете!

- Завали, Суворов, - без злобы, но сурово хмыкнул Вахид.

Адидас медленно поднялся со своего места. Он отставил кружку, подошёл к Валере вплотную и молча, с глубоким уважением, тяжело обнял его за плечи, сочным хлопком припечатав ладонь к его спине.

- Молодец, Валера, - тяжело проговорил Адидас, и в его голосе не осталось и следа прежней обиды. - Сказал - сделал. По-мужицки. Мы за твою семью теперь всем районом встанем, если надо будет.

С этого самого дня Турбо словно подменили. Наш грозный боец, от одного рыка которого перепуганная скорлупа пряталась по подворотням, превратился в гиперопекающего, сумасшедшего папашу. Стальной кастет он действительно забросил на самое дно деревянного ящика в прихожей, зато все его карманы теперь были забиты липкими оранжевыми апельсинами, дефицитными драже «Ревит» и подсохшими сушками.

- Ринка! Ты сумасшедшая?! Не сиди на голом бетоне! - рявкал Валера на весь двор, когда мы выходили на прогулку, и на лету подхватывал меня за талию, подкладывая под меня свою тёплую синюю олимпийку.

- Валера, да это не бетон, это сухая деревянная лавочка! - засмеялась я, кутаясь в пуховый шарф.

- Похуй мне! Всё равно холод снизу тянет! Держи апельсин. На, ешь. Врач сказала, тебе витамин «Ц» нужнее всего сейчас.

Турбо буквально воевал с Вахидом за право ухаживать за мной. Наша маленькая кухня превратилась в арену для их ежедневных споров. Они могли по двадцать минут стоять у плиты, крича друг на друга шёпотом, чтобы не разбудить меня.

- Зима, ты чё ей кипятком заварку залил?! Ей обжигающее нельзя, у неё от этого тошнота поднимается! - кипятился Турбо, двигая кружку.

- Ты чё, кудрявый, учить меня будешь, как за моей родной сестрой ухаживать?! - огрызался Вахид, поправляя рукава. - Я её с малолетства знаю, когда ты ещё в детском саду штаны на лямках носил!

Но за этими перепалками скрывалась такая глухая, трогательная забота, что у меня сладко сжималось сердце. А я... я быстро поняла свою власть и начала откровенно пользоваться положением, доводя Валеру до каления. Гормоны играли вовсю, и моё настроение менялось каждые десять минут.

- Валера-а-а... - капризно протянула я как-то вечером, когда мы сидели в моей комнате и смотрели на падающий за окном мокрый снег.

- Чего, принцесса? Чего ты хочешь? Апельсин почистить? Ещё чаю с малиной? - Валера мгновенно вскакивал с дивана, готовый бежать хоть на край города.

- Я хочу солёный огурец из бочки. Но обязательно со сгущёнкой. И чтобы ты мне песню спел.

Турбо замирал посреди комнаты с открытым ртом, судорожно чеша свои густые кудри:

- Огурец... со сгущёнкой?! Рин, ты сдурела?! Тебя же вывернет потом! А петь я вообще не умею, у меня голос как у заглохшего трактора!

- Вот! Я так и знала! Ты меня совсем не любишь! - я моментально надувала губы, пряча глаза и делая вид, что сейчас разрыдаюсь. - Замуж зовёшь, а огурец со сгущёнкой пожалел! И песню жалко!

- О боги... за что мне это... - шептал Турбо, хватаясь руками за голову.

Но уже через три минуты он стоял на кухне, гремя банками, а потом возвращался с тарелкой, садился на край кровати и, густо краснея до самых ушей, смущённо бубнил мне прямо в ухо мотив «Седой ночи», фальшивя на каждом слове.

----------

Подготовка к свадьбе шла полным ходом. До назначенного дня оставалось меньше двух недель. Барон из Москвы прислал солидную сумму денег и передал, что приедет лично с лучшими подарками. Костюм для Турбо доставали через фарцовщиков, а вот за платьем мы с Сашей отправились в казанское центральное ателье.

Саша шла со мной по талому снегу, засунув руки глубоко в карманы своей неизменной кожанки, и ворчала на всю улицу:

- Капец, Зималединова, ну и фасоны у вас в Казани! Какие-то гигантские рюшечки, бантики, оборки... Твой кудрявый как увидит тебя в этом кружевном чехле для танка - прямо у алтаря в обморок шлёпнется! Настоящее ростовское платье должно быть строгим, облегающим, чтобы бёдра подчёркивало!

- Саша, я вообще-то беременная! - смеялась я, толкнув её плечом в бок. - Какое ещё облегающее?! Мне нужно пышное, чтобы красиво было!

В этот момент из-за угла дома выскочил Марат. Он крутился вокруг нас как улей, пытаясь заглянуть в наши свёртки и сумки:

- Саш, ну покажи эскиз! Ну чё вы прячете?! Я же главный свидетель со стороны жениха! Мне положено знать, в чём невеста выходить будет!

- Пошёл вон, Суворов! Примета плохая - невесту в платье до торжества видеть! - отрезала Саша и с размаху прописала ему лёгкого, но звонкого леща по затылку. - Беги лучше Турбо помогай туфли искать, а то он себе опять кеды на свадьбу натянет!

Марат задорно хохотнул, подмигнул Саше - отчего та снова вспыхнула густым румянцем и судорожно поправила свой пионерский галстук - и бегом удрал в сторону качалки.

Мы вошли в помещение ателье. Внутри было тепло, пахло сухим сукном, швейным маслом, паром от утюгов и недорогими духами. Портниха - пожилая женщина в пенсне - с уважением вынесла из подсобки потрясающий наряд из белого шёлка: пышная, спадающая волнами юбка, аккуратное шитьё на корсете и длинная, невесомая фата.

- Ого-о-о... - затаила дыхание Саша, и её привычная уличная дерзость мгновенно испарилась. - Ринка... Капец.

Ты в нём как настоящая королева. Честно.

Я ступила на небольшой деревянный подиум перед большим трёхстворчатым зеркалом. Портниха опустилась на колени, аккуратно закалывая подогнутый край юбки булавочками. Я смотрела на своё отражение в белом шёлке и улыбалась.

Казалось, всё страшное осталось позади: Кузя вышвырнут из города, побеги окончены, Валера рядом, у нас будет малыш, Вахид спокоен... Вся жизнь выстраивалась в идеальную, счастливую картину.

И вдруг...

Вспышка.

Острая, дикая, режущая боль скрутила нижнюю часть живота так, будто внутри с силой провернули раскалённый металлический штырь.

Я коротко ахнула, судорожно схватившись руками за корсет платья. Воздух мгновенно выбило из лёгких.

- Рин? Ты чего? - улыбка с лица Саши испарилась в одну секунду.

В глазах резко потемнело. Белые стены ателье поплыли, закружившись в ледяной воронке. В ушах зазвенело так тонко и оглушительно, словно рядом ударили в колокол. Я почувствовала, как по ногам разливается липкий, тошнотворный холод, а собственное тело становится чужим и ватным.

- Саша... - прошептала я, вытягивая дрожащую руку вперёд. - Саша, мне больно... Очень больно...

- РИНА! - дикий, перепуганный крик подруги был последним, что донеслось до моего угасающего сознания.

Деревянный подиум ушёл из-под ног. Я с глухим стуком рухнула прямо на руки подскочившей Саши. Белый шёлк свадебного платья намок от моего холодного пота, и мир погрузился в мёртвую тьму.

----------

Я стояла в этом душном, пропитанном запахом пара и мела казанском ателье и впервые в жизни, наверное, не знала, куда деть свои руки.

Обычно у меня в кармане кожанки всегда лежала латунная зажигалка. Покрутишь её в пальцах, чиркнешь колёсиком - и вроде как всё под контролем, хоть против ростовских быков стань, хоть против казанских. А тут... Тут на деревянном подиуме перед зеркалом стояла Ринка.

Она стояла в этом белом шёлковом платье, сумасшедше красивая, смешная, со своими кудрями, и улыбалась так, будто все наши побеги, Москва, Арбат, Кузя с ножом и эта уличная грязь остались где-то на другом конце земли. Я смотрела на неё и думала: капец, Зималединова. Реально принцесса. Если бы мне кто пару месяцев назад сказал, что я буду стоять в Казани и растроганно супиться, глядя на фату подруги, я бы тому дебилу прямо в аптеке подсечку оформила.

И вдруг... всё пошло по пизде в одну секунду.

Ринка осеклась на полуслове. Улыбка у неё с лица не просто сползла - её будто стирательной резинкой соскребли. Лицо мгновенно стало цвета больничной побелки, даже губы посинели. Она судорожно, с каким-то диким животным страхом заграбастала руками шёлк на животе и ахнула.

У меня внутри всё обвалилось. Всю ростовскую дерзость как ветром сдуло.

- Рин? Ты чего? - вырвалось у меня.

А она смотрит на меня через зеркало, и глаза у неё прозрачные, стеклянные становятся. Глаза человека, который прямо сейчас уходит в мёртвую темноту.

- Саша... - прошептала она, и голос у неё был такой маленький, такой слабый, что у меня кожа на затылке дыбом встала. - Саша, мне больно... Очень больно...

Она вытянула ко мне дрожащую руку, и в этот момент её ноги просто подкосились.

Я не помню, как сделала этот шаг. Мои инстинкты сработали быстрее, чем соображала башка.

Я рванула вперёд, перескочила через какие-то коробки и успела подхватить её под мышки прямо у самого пола, за секунду до того, как она затылком впечаталась бы в деревянный подиум!

Ринка была ледяная. Не просто прохладная, а как труп из сугроба. С неё градом лил холодный, липкий пот, пропитывая тонкий шёлк свадебного платья. Голова её бессильно откинулась мне на плечо, кудри рассыпались по моей кожанке.

- РИНА! - закричала я так, что в ателье, наверное, стёкла задрожали.

Портниха, старая бабка в пенсне, всплеснула руками, запричитала и намертво зависла у своего стола.

- СКОРУЮ ВЫЗЫВАЙ, СТАРАЯ! - заорала я на неё, задыхаясь от страха и осторожно опекая Ринку на полу, подкладывая свою куртку ей под голову. - СКОРУЮ, СУКА, БЫСТРО! ТЕЛЕФОН ГДЕ?!

Меня колотило так, как не колотило ни в одной драке. Я держала её за ледяную, обмякшую ладонь, гладила по щекам, пыталась привести в чувство:

- Ринка... Рин, слышишь меня?! Не смей, слышишь?! Не смей отключаться! Дыши, чертовка! Твою мать, Ринка, дыши!

В голове хороводом неслись самые страшные мысли. Ребёнок. Это же ребёнок! Срок маленький, три недели, вокруг сплошной стресс, побеги, этот Кузя с выбитой дверью, Турбо со своими казанскими наездами... Врач же предупреждала! Если она сейчас потеряет ребёнка... да Турбо же здесь всё с землёй сровняет! Вахид с ума сойдёт, а Ринка... Ринка просто не переживёт этого!

Я выскочила к окну ателье, дико распахнула форточку и на всю улицу, сорвав голос, рявкнула в сторону морозного переулка:

- МАРА-А-АТ! ВАХИД! ТУРБО-О-О! СЮДА, БЫСТРО! РИНКЕ ПЛОХО!

Через тридцать секунд дверь ателье с грохотом вылетела. Первым ворвался Валера.

Я никогда в жизни не забуду его лицо в ту секунду. Он замер на пороге, увидел белое платье, распластанное по полу, и Ринку, лежащую без чувств. У него единственный здоровый глаз стал огромным, совершенно сумасшедшим. Он даже не побежал - он перелетел этот зал, рухнул перед ней на колени, подхватил на руки и начал целовать её мокрый лоб, что-то дико, несвязно оря.

А я стояла у стены, опираясь о подоконник. Мои руки дрожали так, что я не могла вытащить из кармана зажигалку. Я смотрела, как Валера несёт её к машине скорой, и внутри у меня всё молилось - жестоко, по-ростовски, всеми нецензурными словами, какие я знала: Только живи, Зималединова. Только сохраните малыша. Мы же семья. Мы же прорвёмся.

----------

Сознание возвращалось отдельными, рваными вспышками.

Вытьё сирены скорой помощи, разрывающее тишину казанских переулков. Грохот мотора. Чьи-то горячие, сбитые в драках руки, сжимающие мою ледяную ладонь с такой силой, словно пытались передать мне собственную жизнь.

- Ринка! Слышишь меня?! Дыши, принцесса! Дыши, прокляну всё на свете! - это был голос Турбо. Он был в машине. Он летел рядом, его лицо было белее моего платья, а единственный здоровый глаз был полон такого слепого, дикого, нечеловеческого ужаса, какого я у него никогда в жизни не видела.

Потом - звонкие, гулкие коридоры больницы. Белый кафель, тяжёлый запах эфира и лекарств, вспышки потолочных ламп, суета и грохот колёс каталки.

- Парни, останьтесь в фойе! В операционный блок нельзя! - строго закричал врач, перекрывая собой двери.

- Я С НЕЙ ПОЙДУ! ЕСЛИ С НЕЙ ЧТО-ТО СЛУЧИТСЯ - Я ВСЮ ВАШУ БОЛЬНИЦУ НА РЕМНИ ПОРЕЖУ!

- орал безумный от горя и страха Валера, пока его силой удерживали за плечи Вахид и Адидас.

- ВАЛЕРА, СТОЙ! ДАЙ ВРАЧАМ РАБОТАТЬ! - рявкал Вахид, вцепившись в друга мёртвой хваткой.

Потом снова наступила тишина.

----------

Пока в коридоре казанской больницы висела тяжёлая, давящая тишина, а Турбо метался по кабинетам, Саша спустилась на первый этаж к металлическому телефонному автомату.

Её руки всё ещё крупно дрожали. Она вытащила из кармана кожанки помятую бумажку с секретным московским номером, который Барон оставил перед отъездом, сунула две копейки в щель автомата и судорожно закрутила шершавый диск.

Гудки тянулись бесконечно долго, разрывая тишину больничного холла: ту-у-ут... ту-у-ут...

На четвёртом гудке трубку с того конца провода сняли. Раздался сухой, настороженный голос Чёрного:

- Слушаю.

- Чёрный, это Саша! Ростовская! - быстро, задыхаясь от волнения, проговорила Саша. - Срочно Барона к трубе! Срочно!

- Что случилось?! Опять ростовские?! - мгновенно подтянулся Чёрный.

- Да не ростовские! Дай Барону трубку, кому говорю!

Спустя секунду в динамике щёлкнуло, и раздался знакомый, тяжёлый бас Ивана Сергеевича. Но сейчас в нём не было привычной спокойной вальяжности - Барон мгновенно почувствовал неладное.

- Саша? - пробасил Барон. - Что произошло? Говори прямо. Кто-то посмел тронуть Регину?

Саша сжала пластиковую трубку так, что пальцы побелели. Её уличная выдержка, державшись из последних сил, дала трещину, и голос дрогнул:

- Иван Сергеевич... Никто её не трогал. Мы... мы в больнице. В центральной казанской.

В трубке на том конце провода повисла такая гробовая, ледяная тишина, что Саше показалось, будто в Москве остановилось время. Было слышно лишь, как тяжело и рвано дышит вор в законе.

- Повтори... - тихо, но с такой страшной, запредельной угрозой проговорил Барон, что у Саши по коже побежали мурашки. - Где Регина? Что с моей дочерью?!

- Нам платье свадебное мерили... - торопливо, глотая слёзы, заговорила Саша. - И ей резко плохо стало. Она прямо на подиуме из сознания ушла, в обморок упала, вся белая как мелом измазанная... Врачи говорят - сильнейшая угроза выкидыша! Угроза ребёнка потерять!

На том конце провода раздался оглушительный ГРОХОТ.

Барон с такой силой впечатал кулак в свой тяжёлый дубовый стол в Москве, что в телефонную трубку донёсся звон разбитого хрусталя и треск дерева.

- БОЖЕ МОЙ!.. - вырвалось у Барона.

Это был уже не всемогущий московский авторитет, перед которым трепетала вся столица. Это был смертельно напуганный, убитый горем отец. В его голосе прорезалась такая дикая, беспомощная боль и паника, какой никто и никогда от Ивана Сергеевича не слышал.

- Не знаю, Иван Сергеевич, не знаю! - закричала в ответ Саша, утирая слезу рукавом кожанки. - Нас не пускают и не говорят ничего! Но доктор сказал - ситуация тяжелейшая. Ей вставать вообще нельзя, строго постельный режим, под капельницами лежит! Валера там рвёт и мечет!

Саша слышала, как Барон тяжело, со всхлипом глотает воздух. В Москве за его спиной уже закрутилось настоящее безумие - слышно было, как Барон гаркает на весь кабинет Чёрному:

- ЧЁРНЫЙ! СУКА, ПОДЪЁМ ВСЕМ! МАШИНЫ К ПОДЪЕЗДУ! НАЧАЛЬНИКА КРЕМЛЁВСКОЙ БОЛЬНИЦЫ МНЕ НА СВЯЗЬ - ЖИВО! ЛУЧШИХ ГИНЕКОЛОГОВ И АКУШЕРОВ СТОЛИЦЫ СОБРАТЬ ЗА ДЕСЯТЬ МИНУТ!

ВСЕХ ЛЕКАРСТВЕННЫХ ВЫЗОВОВ, ВСЕ ДЕФИЦИТНЫЕ ИМПОРТНЫЕ АМПУЛЫ - ВСЁ В МАШИНЫ! МЫ ЕДЕМ В КАЗАНЬ!

- Иван Сергеевич... - тихо позвала Саша.

Барон снова прижал трубку к уху. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым.

- Саша... - прошептал Барон, и в его голосе звучала слепая, умоляющая отцовская мольба. - Береги её. Слышишь меня, девочка? Береги мою Региночку. Будь со мной на связи! Я выезжаю прямо сейчас. Через шесть часов я буду в Казани. Привезу лучших профессоров из Москвы, любые медикаменты. Если надо будет - всю казанскую больницу в золото одену, но мою дочь и внука они мне спасут! Никого к ней не подпускайте!

- Не волнуйтесь, Иван Сергеевич, - твёрдо ответила Саша, выпрямляя спину и чувствуя, как от его слов возвращается уличная уверенность. - Мы тут всей бандой стеной стоим. И Турбо, и Вахид, и Адидас с Маратом. Мы её никому в обиду не дадим.

- Еду, - коротко отрезал Барон и бросил трубку.

Саша повесила тяжёлую чёрную трубку на рычаг автомата, перевела дух и впервые за этот страшный день тихо улыбнулась. Теперь, когда в Казань мчал сам Барон с лучшими московскими врачами, она точно знала: Ринка прорвётся. И малыш её будет жить.

----------

Я очнулась в тихой, изолированной палате. За окном вечерние сумерки окрасили мокрый снег в синеватый цвет. На стойке рядом с кроватью висела капельница, тихо отсчитывающая капли: тук... тук... тук...

Живот тяжело, глухо ноил, но той жуткой, разрывающей боли уже не было.

Я медленно повернула голову. На деревянном стуле у моей кровати, сгорбившись и уткнувшись лицом в мои пальцы, сидел Турбо. На нём не было куртки - только помятая синяя олимпийка. Его густые кудри растрепались, а плечи судорожно вздрагивали.

Он плакал. Грозный уличный боец Турбо тихо, беззвучно рыдал, непрерывно прижимая мою ладонь к своим губам.

- Валера... - очень тихо, еле слышно прошептала я.

Турбо мгновенно вскинул голову. Его глаза были красными от слёз и опухшими. Увидев, что я смотрю на него, он припал к моей руке, покрывая её горячими поцелуями:

- Ринка... Девочка моя... Проснулась... Слава Богу, проснулась...

- Что... что с ребёнком? - с замиранием сердца прошептала я, чувствуя, как слёзы застилают глаза.

Дверь палаты тихо отворилась, и вошёл пожилой врач в очках. За его спиной в коридоре виднелись перепуганные, бледные лица Вахида, Саши, Марата, Адидаса и... Барона?

- Успокойтесь, голубушка, - мягко проговорил врач, подступая к кровати и проверяя пульс. - Мы успели. Малыша сохранили.

Я тяжело выдохнула, и слёзы облегчения брызнули из глаз.

- Но ситуация крайне серьёзная, - строгим тоном добавил доктор, смотря сначала на меня, а потом на Валеру. - Сильнейшая угроза выкидыша. Сильнейший стресс, переживания последних недель, переезды, нагрузки... Организм просто не выдержал. Сейчас мы приступ сняли, но вам необходим абсолютный, строжайший постельный режим. Никаких волнений, никаких прогулок. Как минимум две недели вы пролежите здесь, под капельницами. А про свадьбу пока придётся забыть - никаких вставаний на ноги.

Врач кивнул и вышел. В палате повисла звенящая тишина.

Турбо медленно опустился на колени перед моей кроватью, аккуратно положив голову рядом с моей подушкой. Его горячая ладонь бережно накрыла мой живот.

- Прости меня, Ринка... - хрипло, ломаясь от боли, прошептал Валера. - Это всё из-за меня...

Из-за моих уличных разборок, из-за Ростова, из-за Москвы... Я тебя не уберёг...

- Валера, ты чё... - я слабо погладила его по кудрям. - Ты же сам нас от Кузи закрывал. Ты не виноват.

- Пофиг на свадьбу, Рин, - Валера поднял на меня свои блестящие от слёз глаза, и в них горела такая глубокая, бесконечная любовь, от которой сжималось всё внутри. - Пофиг на платье, на Барона, на праздники. Главное - ты жива. И малыш наш жив. Я здесь с тобой жить буду. На полу в коридоре спать буду, но от тебя ни на шаг не отойду. Поняла?

Я улыбнулась через слёзы, переплетая свои пальцы с его горячими, сбитыми костяшками:

- Поняла, кудрявый... Куда же я от тебя денусь?

В палату тихо проскользнули Саша с Вахидом. Саша утёрла слезу и, пытаясь вернуть привычную дерзость, тихо шепнула:

- Ну чё, Зималединова... Свадьбу на пару недель перенесём, ничего страшного. Зато твой Турбо тут всю больницу на уши поставил - врачи до сих пор заикаются, - шепнула она, переводя строгий взгляд с Турбо на Вахида. - Так, быки казанские, - пробасила Саша с неприкрытой ростовской властностью. - А ну-ка брысь отсюда! На выход!

- Чего?! - вылупился на неё Валера. - Ты чё, ростовская, совсем страх потеряла? Я от неё ни на шаг не отдам!

- Я кому сказала - марш в коридор! - отрезала Саша и буквально взяла Турбо за отворот олимпийки. - Ринке поспать надо, переодеться и вообще... нам, девкам, пошептаться надо! Идите с Вахидом чай в буфете попейте, а то сидите тут два истукана, только кислород мне жжёте.

Вахид тихо ухмыльнулся, хлопая друга по плечу:

- Пойдём, кудрявый. С ней спорить - себе дороже. Она сейчас зажигалку достанет.

Валера нехотя поднялся, бережно поцеловал меня в лоб, шепнул: «Я за дверью, принцесса» - и пацаны вышли, тихо притворив за собой тяжёлую белую дверь.

В палате стало удивительно уютно. Саша сразу сбросила свою уличную суровость, подошла к кровати, заботливо поправила мне тёплое одеяло и пододвинула тумбочку ближе. На столе стоял термосок с тёплым бульончиком, который успел передать Пальто.

- На, попей пару глотков, - ласково сказала Саша, подавая мне кружку. - Твой Турбо тут всю больницу чуть вниз головой не перевернул, пока ты спала. Чуть врача не побил, когда тот его в коридор выставлял. Любит он тебя, Зималединова. До беспамятства любит.

- Я знаю, Саш... - с душевной теплотой выдохнула я, отпивая тёплый бульон. - А у вас как? С Маратом? И с Вовой... Я видела, как Адидас тебе в коридоре помогал, когда ростовские ворвались.

Саша мгновенно смутилась. На её щёчках выскочил редкий, непривычный румянец. Она села на край моей кровати, взяла меня за руку и тихо, с тёплой улыбкой заговорила:

- Представляешь, Рин... Адидас-то твой переобулся. В смысле, подобрел. Когда Кузю с бандой утянули, Вова к нам с Маратом на кухне подошёл. Я думала, сейчас опять про свою челюсть орать начнёт или запрещать... А он посмотрел на меня, вздохнул и говорит: «Ладно, ростовская. Проехали. Ты в драке отчаянная, за своих спиной стоишь. Марат с тобой хоть на человека стал похож, а не на балбеса. Не держу я на тебя зла. Живите спокойно».

- Серьёзно?! - ахнула я, просияв. - Адидас сам дал вам благословение?!

- Ага! - хихикнула Саша, крутя на пальце свой алый пионерский галстук. - Представляешь?! Марат от счастья чуть кухонный стол не перевернул!

Обнял меня прямо при Вовке, а тот только рукой махнул да заварку малиновую налил. Так что наш казанско-ростовский союз теперь официально утверждён!

Я искренне, с глубокой радостью обняла подругу. Впервые за долгое время над нашей компанией засияло чистое, доброе солнце.

И в этот самый момент...

Дверь палаты не просто отворилась - она буквально зазвенела на петлях!

В коридоре послышался суетливый топот, строгие голоса дежурных врачей и басовитое, грозное: «Пропустите, я сказал!». В комнату, едва не сбив косяк, стремительно вошёл Иван Сергеевич - Барон.

За ним торопливо шли два солидных, седых профессора в белоснежных халатах, которых Барон привёз прямо из Москвы, а замыкал цепочку Чёрный с огромным ящиком свежих фруктов и импортных лекарств.

Но Барон даже не посмотрел на врачей. На нём было распахнутое пальто, дорогой шарф съехал набок, а на лбу блестели капли пота - он мчал из столицы так, как не ездил ни один гонщик.

Увидев меня, лежащую на кровати - живую, улыбающуюся, с розовым румянцем на щёках - грозный вор в законе, перед которым трепетала вся Москва, мгновенно преобразился. Вся его уличная сталь и величественный пафос испарились в одну секунду.

- Региночка... Дочка моя... - выдохнул Барон.

Он скинул пальто прямо на руки Чёрному, в три больших шага преодолел палату, опустился перед моей кроватью прямо на колени и аккуратно, с трепетной, отцовской нежностью обнял меня своими огромными руками, уткнувшись носом в мои кудри.

- Папа... Ой, дядя Ваня... - тихо шепнула я, впервые в жизни случайно назвав его так, и прижалась к его широкой груди.

Барон замер. Его плечи судорожно вздрагивали. Он гладил меня по голове своими тёплыми, сильными ладонями, а когда поднял голову - я увидела на его щеках настоящие, скупые мужские слёзы.

- Девочка моя родная... Как же я перепугался, - глухо, ломаясь от волнения, проговорил Иван Сергеевич, вытирая глаза платочком. - Когда мне Саша позвонила... у меня внутри всё оборвалось. Я думал, потерял тебя. Место себе не находил, пока эти шесть часов из Москвы летел!

- Всё хорошо, - улыбнулась я через слёзы, вытирая его щёку своей ладошкой. - Мы успели. Малыша сохранили. Врач сказал - всё будет отлично, только отдохнуть надо.

Барон аккуратно взял моё лицо в свои тёплые ладони, долго разглядывая меня с такой глубокой, неземной отцовской любовью, от которой у меня сладко сжалось сердце.

- Слава Богу... Слава Богу, принцесса, - Барон поцеловал меня в лоб и повернулся к привезённым московским профессорам: - Так, светила медицины! А ну-ка быстро осмотрите мою дочь! Чтобы всё было по высшему разряду! Постельный режим? Сделаем! Лучшие палаты? Организуем!

- Иван Сергеевич, да тут казанские врачи всё отлично сделали, - улыбнулась Саша с кушетки.

- Молодец, Саша, - Барон повернулся к подруге и с тёплой ухмылкой похлопал её по плечу. - Спасибо тебе, деточка. За звонок, за то, что рядом была. Я перед тобой в долгу.

Он снова повернулся ко мне, вытащил из кармана маленькую баночку настоящего домашнего малинового варенья, которое вёз из столицы, и аккуратно поставил на тумбочку:

- Вот. Тебе сейчас витамины нужны. Сиди, выздоравливай. А я здесь остаюсь. Мы с Вахидом и с твоим кудрявым Валерой прямо в Казани дом снимем или квартиру лучшую выкупим, чтобы ты после больницы в уюте жила.

Свадьбу сыграем такую, что вся Казань три дня гулять будет! А внука или внучку... лично на руки первым возьму.

В палату тихо постучали, и заглянули скромные, смущённые Турбо и Вахид.

Барон посмотрел на Валеру, потом на меня, тепло и по-доброму улыбнулся и громко сказал на всю комнату:

- Ну чё встали на пороге, пацаны?! Заходите! Семья в сборе!