Заставь меня вспомнить.

Утро началось не светом — туманом. Тяжёлым, густым, предоперационным. Тем, что просачивается в каждую мысль и делает воздух вокруг плотнее.  Саша лежал на узкой кушетке, закутанный в тонкое больничное одеяло. Сердце билось слишком громко, казалось, его слышит весь коридор. В предоперационной пахло антисептиком, холодом и чем-то металлическим — запахом страха, который чувствуют только пациенты. Медсестра поправила катетер на его руке, спокойно сказала: 

— Сейчас вас перевезут в операционную.  Он кивнул, но слова растворялись. Рядом стояли родители и сестра: бледная мать с красными глазами и сжатые кулаки отца, который пытался держаться. Он погладил сына по плечу — неловко, но крепко. 

— Саша, а ты скоро вернешься? — почти плача спросила младшая, выглядывая из-за маминой спины.  

— Конечно, мелочь моя. Не грусти и слушайся родителей, — с грустью улыбнулся Саша и погладил сестру по макушке.  

Когда кушетку покатили по коридору, он смотрел на потолок, на лампы, которые мелькали как кадры в фильме. Двери операционной открылись громко, почти торжественно. Холод ударил сразу. Лица, мелькающие по бокам закрыты масками. Голоса — глушённые, невнятные, а свет яркий, режущий. Пока анестезиолог ставил маску, Саша впервые по-настоящему испугался. Но страх был не о приступах, не о боли и прочем.  Он боялся забыть. Его. Кадры моментом вспыхнули в голове.  

— Считайте до десяти. — услышал он. 
Десять.
Балкон.  

Девять.
Его голос.  

Восемь.
Кабинка.  

Семь.
Мир начал размазываться. 

Шесть.
Тишина сжалась. 

Пять.
Губы. Его губы.  

Четыре.
Свет растёкся белым пятном. 

Три.
Заставь меня вспомнить. 

Два.
Не смей забывать
Не смей забывать
Не смей забывать

Один.
 
***
  Лёша в это утро проснулся с ощущением пустоты. Мир был будто выключен. Он пошёл в школу — просто потому что обязан. Кодировка мамы была уже послезавтра и Деревяшкин никак не мог лишний раз расстраивать ее своими прогулами, ведь любой ее срыв мог снова перенести ее лечение на неопределенный срок, а то и вовсе отменить эту затею. Если бы не эта причина — шатен без зазрения совести и с кровати бы не встал.   Он зашел в класс, не скинув верхнюю одежду в гардероб, из всех учебников взял только пустую тетрадь, которая сто процентов пустой и останется к концу дню. Илья с Сашей волнительно переглянулись.  

— Лёх, все в порядке?.. — тихо спросил Яцкевич.  

— Отъебитесь, пожалуйста, — сказал Лёша тихо, без привычной резкости, без того, что обычно делает мат агрессивным.

Это прозвучало... уставше. Пусто.  Деревяшкин лег на парту локтями и уткнулся лицом вниз, не желая продолжать разговор и объяснять своё состояние. Илья поджал губы, а Ермолаев лишь два раза легко похлопал Кореша по плечу, в знак поддержки.

Друзья естественно понимали, что что-то не так, но им не было всё равно, просто попытки выбить из Лёши хоть какую-то информацию без сомнений остались бы безуспешными и они решили просто молча быть рядом в случае, если тот решит поговорить. И Деревяшкин был очень благодарен им за это решение.  

На первый урок его вызвали к доске — он не вышел. На втором — даже тетрадь не достал. На третьем — получил три замечания, за сон на уроке.  На переменах пару раз к его парте подходили девочки с расспросами о Саше: где он, все ли с ним в порядке, когда вернется в школу. А у Лёши только сильнее с этого подкипало. Все же старался не грубить и просто отнекивался, убеждая, что ничего не знает.   

***
  На следующий день и Лёша не появился в школе, ведь на утро была назначена процедура кодирования мамы, и он, естественно, выбрал пойти с мамой, а не сидеть на злоебучих уроках.  

Клиника встретила запахом кофе, хлорки и слишком громкими часами. Мама нервно теребила рукав, пальцы дрожали. Процедура была простой по сути: консультация, беседа с врачом, тесты, сама кодировка — что-то вроде медикаментозной блокады, подавляющей тягу к алкоголю, + психологическое внушение. Алексей, конечно, не думая решил ждать до конца, ведь после введения препарата человек может чувствовать слабость, истощение и головокружение, а он не может дать матери одной добираться до дома.  

Лёша сидел в коридоре на жёстком стуле и крутил телефон в руках. Мысли плавали, как тяжёлые камни. Размышлял над тем, что в эту секунду один человек уже, может быть, не помнит ни имени Лёши, ни его самого, а что еще хуже мог забыть как связывать слова в предложения. 

Нужно было узнать адрес клиники, в которой лежит блондин, а единственным способом это сделать было пойти к его родителям. Сам не понимал, что из этого выйдет, но вариантов не было, а увидеть его надо было. Жизненно необходимо.  Из раздумий его вытащил приближающийся быстрый топот справа по коридору — маленькая девочка пробегала мимо, что-то бормоча себе под нос. Нога зацепилась об ее собственную, споткнулась, но не упала, громко ойкая тоненьким голосом. Игрушка из её рук — плюшевый заяц с длинными ушами полетел прямо под ноги Лёше, заставляя его автоматически поднять его и протянуть ребенку.  

— Держи. Аккуратнее бегай, ты чего?   Девочка подняла голову, мило улыбнулась и протянула руку к игрушке. 

Деревяшкин узнал её сразу. Эти схожие черты лица с белобрысым он не мог перепутать.  

— Спасибо! — сказала она звонко и побежала дальше по коридору, к закрытой двери кабинета. Лёша даже не услышал звук собственных шагов — он просто резко поднялся. Сердце сорвалось за ней следом.  

Это его сестра. Если она здесь, значит и родители тоже. А значит Саша...  Он медленным, но уверенным шагом пошёл вслед за девочкой, не издавая ни звука, стараясь не привлечь лишнего внимания — только чтобы наконец догнать правду, которой он боялся, но которая тянула сильнее всего. 

С этого момента для него не существовало ни клиники, ни людей вокруг, ни собственных страхов. Девочка завернула за угол, и шатен резко остановился, выглянув половиной лица из-за стены. У палаты её уже ждали родители. Мать наклонилась к дочке, взъерошила ей волосы и тихо, но строго отругала, по всей видимости за то, что та так далеко убежала. Лёша не разбирал слов, лишь слышал интонацию и слабое бормотание. Чуть запрокинул голову вбок, открывая больший обзор и кинул взгляд в сторону открытой двери палаты, возле которой стояли родители. 

Палата была светлая, стерильная, слишком белая. Возле кровати стояла стойка с капельницей, тонкая трубка тянулась к согнутой в локте руке. А на кровати лежал Санечка. Бледнее, чем Лёша когда-либо видел. С перевязанной левой частью головы — плотный белый бинт проходил по виску, частично скрывая волосы. Губы сухие, растрескавшиеся, но уголки чуть подняты — он, черт побери, улыбался. Слабо, но по-настоящему, глядя на родителей и сестру, будто хотел их успокоить.

Сердце Деревяшкина пропустило удар. Потом — ещё один. Он замер за углом, цепляясь пальцами за холодный косяк стены. Тело отказалось двигаться. Он смотрел, распахнув глаза так широко, что стало больно. Моргать не получалось — будто если моргнёт, то тот исчезнет, растворится на этой больничной койке.   Через секунду к родителям подошёл мужчина в белом халате — примерно лет сорока, уверенный, неторопливый, с папкой подмышкой. Врач начал говорить тихо, профессионально, показывая что-то на листах; родители кивали, спрашивали что-то короткое, мать прижимала руки к груди. Лёша почти рухнул вперёд, чтобы услышать хоть слово. Но расстояние было слишком большим, а их голоса слишком осторожными. Когда врач пожал руку отцу, кивнул матери и развернулся уходить по коридору, Лёша действовал на автомате. Он сорвался с места. Не думая, не формируя мыслей — только чувство, глухое, острое, режущее изнутри. 

— Простите... доктор! — голос сорвался, но был достаточно громким. 

Врач обернулся. Деревяшкин подбежал ближе, чуть запыхавшийся, с дрожью в руках и невнятной смесью паники и решимости на лице. 

— Я... я друг... Саши Парадеева, — выдавил он, будто каждое слово было гвоздём в горле.

— Мне нужно... я хочу... — он сглотнул.

— Его память. Что с памятью?  Доктор посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Тем самым взглядом, от которого мороз проходит по коже — когда понимаешь, что хорошие новости так не преподносят.

Он вздохнул. Тяжело, почти с сожалением. 

— В конце операции возникло осложнение, — произнёс он спокойно, профессионально, но мягко.

— Во время удаления гематомы была затронута область медиальной височной доли. Она отвечает за эпизодическую память. Иными словами... мозг Александра частично стёр воспоминания, произошедшие с ним последние три-шесть месяцев.  

Месяцы.  У Лёши в руках что-то хрустнуло. Фаланги пальцев.  

Врач тяжко посмотрел на лицо молодого парня, после чего продолжил: 

— Я сожалею. Мы передали Александра в руки самых опытных врачей нашей клиники, но его последние воспоминания оказались вне устойчивой памяти, поэтому мозг... стёр их, чтобы снизить нагрузку. Это не редкость при вмешательствах подобного типа, особенно...  Но Лёша уже не слушал. Звук голоса врача уходил куда-то вглубь, как будто тонул под водой. Он смотрел не на врача — а сквозь него. Круглые лампы под потолком расплывались в белеские пятна, гул больничной вентиляции отдавался в висках. 

— Он же говорил, — проговорил он сначала почти неслышно.

— Он говорил, что что-то обязательно пойдёт не так...

Доктор поднял глаза.
— Простите?

— Он чувствовал! — шатен говорил уже громче, сдавленно, будто слова сами рвались наружу.

— Он знал, что вы обязательно накосячите!  Доктор нахмурился.

— Молодой человек, операция прошла в соответствии с.. 

— Вы совершили ошибку! — срывом выкрикнул Лёша. 

Резко, больно, так, что в коридоре повернулись люди.  

— Вы! Блять! У него было предчувствие, он боялся этого дня! А вы... вы все равно заставили его сделать это!  Горло стянуло. В глазах вспыхнули слёзы, не от слабости — от злости. 

— Пожалуйста, успокойтесь, здесь нельзя повышать голос, — ровно сказал доктор, но в глазах мелькнула усталость.  

— Да пошёл ты, — прошипел Лёша, почти не слыша себя.

— Это ваша работа — НЕ допускать ошибок. Вы, блять, что слепые? Или, может, бухие были, когда ковырялись в чужих мозгах?! — голос стал хриплым, Лёша делал шаги навстречу врачу, заставляя его выдвинуть руки перед собой.  

Шум в коридоре подхватил его крик, стены будто усиливали эхо. Дверь палаты напротив резко приоткрылась — родители Парадеева, вздрогнув, обернулись на шум. Мать прижала руку к губам, в глазах — узнавание:  этот мальчишка... тот самый, что живёт в соседнем доме.  

Из-за угла почти бегом вылетели два санитара. Они подхватили шатена под руки, отводя к выходу и что-то бормоча про спокойствие в больничных покоях, пока тот будто не замечал мужчин рядом с собой и продолжал покрывать матом ненавистного врача. 

— Уволить вас надо, блять! — выкрикнул он, пока его тянули по коридору.

— Уволить всех к хуям! Вас, блять, и врачами не назвать!  Кричал, пока санитары не отвели его на столько, что в его поле зрения попали Парадеевы, а позади них дверной проем палаты и белая выглядывающая макушка. Он приподнялся на подушках, держась за поручень кровати. 

Их взгляды встретились. 
Две секунды. Две секунды, которые растянулись в вечность. 

Две секунды, в которых Лёша прожил всё заново.  

В его глазах читалась тревога, но никак не узнавание. Только удивление и смутный интерес. 

Потом санитары заслонили ему обзор, и он отвернулся, резко вскинув капюшон, словно пытаясь спрятать лицо. 

— Да отъебитесь уже! Я сам уйду, — дёрнул он плечом, теперь уже не сопротивляясь изо всех сил — просто хотел уйти.  

Он бросил последний злой, презренный взгляд на врача и развернулся, чуть сильнее нужного толкая стеклянную дверь. 

Коридор постепенно стих. Родители Саши переглянулись растерянным взглядом и вошли в палату, тихо обсуждая произошедшее.  

— Что там произошло? — спросил блондин, моргая, будто пытаясь собраться с мыслями. 

Мать опустилась на край кровати, поправила ему одеяло.

— Не знаю, солнце. Мы лично не знакомы, но если мне не показалось, то этот парнишка живет в соседнем доме. Видела его много раз в нашем дворе. Ты... помнишь его?  Саша тихо нахмурил брови, всмотрелся в воздух, будто выискивая знакомый образ. Но ничего не находил. 

— Нет, — сказал он наконец, спокойно, без боли, без смятения.

— Первый раз вижу.