Заставь меня вспомнить.

В ту ночь Лёша не спал.  И в следующую тоже.  Лишь на третью ночь его тело сдалось и выключилось. Нет, не погрузилось в сон, а именно выключилось. Как будто в эти дни разум и тело Деревяшкина функционировали отдельно, ведь спать, как ему казалось, он совершенно не хотел.  Кожа на лице зарастала едва заметной подростковой щетиной, под глазами росли синие круги, а кости рёбер стали фигурнее. 

Говорил маме, что заболел, что у него температура, слабость, головокружение, всё подряд, лишь бы оставаться дома и благополучно продолжать разлагаться по постели. Он выглядел больным, даже если болезнь была не телесной. И это, на самом деле, очень помогло, ведь мама верила. Ссылался на то, что, в любом случае, ему лучше побыть дома и присмотреть за её состоянием после кодирования.

Матушка видела, что он действительно выглядит плохо — взгляд потухший, плечи опущены, еда почти не тронута, и не стала заставлять его идти. Конечно, она спрашивала сына, что может, что-то случилось в школе или проблемы с девочкой, но Лёша был непреклонен и убеждал её о болезни. Поэтому женщина понимающе набрала его классной руководительнице и отпросила его от занятий в школе на ближайшую неделю. В те дни в квартире царила тишина. Странная, хрупкая, будто стеклянная. Лишь отец приходил пару раз. Тихо — как будто уже был здесь гостем, а не человеком, что жил в этой квартире много лет. Брал какие-то вещи, что-то обсуждал с мамой короткими фразами. Потом уходил. Деревяшкин впервые смотрел на него почти спокойно. Не было ни злости, ни надежды. Просто смирение с тем, что отец все-таки сделал выбор в пользу чужой семьи. И цепляться за него, заставляя остаться было бы чересчур глупым решением, ведь Лёше давно не 5 лет.

Мама же после каждого визита долго сидела за столом, сжимая кружку с чаем так, будто та могла спасти ей жизнь. Все еще не могла отпустить человека, с которым прожила в браке почти двадцать лет. И шатен, даже будучи в аду собственного состояния, находил силы подходить, обнимать её, бежать в магазин за мороженым и вместе есть его за просмотром какого-то сериала по первому каналу. В такие моменты его успокаивал факт того, что он не один пытается убежать от суровых реалий и может просто молча вдвоем сидеть на кухне, ложками поедая холодную сладость.

Но стоило ему остаться одному — видимость спокойствия рушилась, и оставалось только то тяжёлое состояние, что поселилось внутри после ситуации в клинике. Каждый вечер он стоял на балконе, закуривая привычный вишневый чапман. Разглядывал, как Парадеевы в квартире напротив живут свою жизнь временно без сына, выходят выгуливать собаку, делают уроки с дочкой. Смотрит на пустое тёмное окно справа, вспоминая силуэт спящего Саши на той кровати.  Знал же, что не зря тогда запоминал специально, знал, что будет вспоминать уже тогда, когда светловолосого не будет в этой комнате. В какой-то из дней в дверь постучали, и это точно был не отец, ведь у него имелись ключи от квартиры.

Лёша слышал стук в дверь, но совершенно не хотел вставать. Все мышцы были ватными. Он делал вид, что спит, пока дверь не открыла мама, приветствуя и любезно впуская внутрь Илюшу с Саней. Шатен, услышав голоса в прихожей, громко выдохнул и зарылся с головой в одеяло. Через минуту парни уже постучались в комнату.

— Деревяшкин Алексей, Вы не голый? А то мы заходим, — с улыбкой начал Яцкевич, протискивая в комнату бумажные пакеты с фастфудом.

— Давай вылезай из своей берлоги, заебал, — Ермолаев устроился в игровом кресле, достал из кармана любимый Лёшин чапман и кинул тому на кровать.

— Это тебе от меня лично.

Илья шуршал пакетами, доставая оттуда бургеры, фришку, крылышки и остальную вредную еду. Запах сразу же заполнил комнату, и Лёшин желудок предательски заурчал.

— Пацаны, ну не надо вот этого... Я не— Одеяло было стянуто Ермолаевым, оголяя худощавое лицо и впалые скулы. Саша поддался чуть вперед, переходя на более серьезный тон.

— Лёха, мы не просим докладывать, что у тебя там случилось. Не хочешь — хорошо, не надо. Просто дай нам немного поднять тебе настроение; посидим, фильм посмотрим, мак покушаем. Перестань нас отталкивать и просто отвлекись.

— Мы же друзья твои или ты забыл? — поддакивал Яцкевич, протягивая ему коробочку с чизбургером.

— Ну? Друзья или нет?

Лёша вскинул взгляд всего на пару секунд, после чего откинул одеяло на другую сторону кровати и забрал из рук Ильи коробку.

— Друзья.

Все-таки сдался.
Парни сидели в его комнате до позднего вечера. На фоне играл какой-то тупой, лёгкий фильм, который не требовал внимания. Илья говорил о школе — посвящал в свежие сплетни, рассказывал о сложной контрольной, о том, как Марина Петровна снова устроила истерику из-за списывания. Ермолаев подкидывал шуток в истории Илюши, заставляя его и, в конце концов, Лёшу искренне посмеяться над ними. 

Никто из ребят не спрашивал «что с тобой», никто не пытался докопаться до правды, вытащить из Деревяшкина то, что он сам не хочет произносить в слух. И шатен был безмерно благодарен за это. Он и вправду хорошо провел время впервые за последние недели две. 

Вскоре скучный фильм по телевизору закончился, весь фастфуд был съеден, а время уже переваливало за глубокий вечер.

— Лёша, блять, я тебя прошу, хотя бы раз в день заходи в тг и подавай нам знаки жизни. А то мы реально к тебе каждый день будем как на работу ходить, — сказал Илья перед уходом, на что Деревяшкин слабо ухмыльнулся и кивнул.
— Спасибо, пацаны, правда. Вы лучшие, — попрощался Лёха с каждым, пожал руку и обнял, хлопая по спине.

— Мы знаем, — усмехнулся Ермолаев в объятиях шатена.

Когда дверь за друзьями закрылась — комната снова погрузилась в тишину. Но остаточное тепло их присутствия дольше обычного держалось в воздухе.

***
Шатен открыл стеклянную дверь балкона, перед этим накинув тёплую толстовку, чиркнул зажигалкой и с треском поджёг сигарету, как делал это уже сотни раз. Он облокотился на металические перилла локтями и грудью, всматриваясь в блики ночных фонарей. Боковым зрением заметил движение, его внимание привлекло шевеление тяжелой шторы в до боли знакомом окне. Ткань внезапно и резко отдёргивается, раскрывая такой же знакомый силуэт.  Саша стоял прямо у стекла. В глаза сразу бросается льющаяся кипятком со лба кровь, она пугающе стекает вниз по вискам, по шее, пачкая ворот привычной кристально белой футболки. Белоснежные волосы прилипли ко лбу и щекам, моментально впитали алую жидкость и приобрели на концах красный цвет. Сердце Лёши падает в пятки, пятится ими же назад, впечатываясь ногами в порог балкона. Пальцы замерзли, словно он дотрагивался до льда. Сигарета падает вниз, рассыпая за собой искры.  Глаза расширились, дыхание сбилось.

Окно у Саши было плотно закрыто. Но голос... Голос раздался так отчётливо, так близко, что шатен почувствовал вибрацию в собственном черепе. Словно это говорил не Парадеев, а голос внутри его самого.

— Почему ты не пришёл, Лёша?

Костяшки на кистях Деревяшкина побелели. Губы дергались, словно хотели что-то ответить, но ничего не говорили.

— Я же просил тебя, — голос был ровным, тихим, но пронзительным.

— Просил прийти. Даже если я тебя не вспомню.

Парадеев чуть наклонил голову вбок, и капли багровой жидкости начали капать на подоконник.

— Но ты не пришёл. Почему ты не пришёл, Лёша?

Голос был мягким, почти ласковым — и оттого шатену становилось страшнее.

— «Я заставлю тебя вспомнить». Это не твои слова? — продолжил Саша, смотря прямо в глаза, не моргая, словно кукла.

— Твои слова, Лёш?

Деревяшкин остолбенел. Он хотел закричать, сказать, что пытается, что ему тяжело, но губы не поддавались, а ноги, казалось, вросли в пол.

Грудь сдавило, дыхание превратилось в рваные глотки воздуха.

— Ты соврал мне, Лёша?

Младший мотал головой, глаза скапливали соленую жидкость и жгли холодом.

— Нет, нет... Саша, я не... врал... Я не соврал...

Но блондин будто не слышит. Он опускает взгляд вниз — на улицу, на асфальт. И медленно открывает окно. Лёша слышит хруст рамы, скрежет створки, ощущает, как холодный ветер ударяет ему в лицо. Парадеев поднимается на подоконник. Голые ступни едва видны в свете ночных фонарей. Он стоит в одних шортах, окровавленный, с синими губами, а Лёше от этого всего только громче кричать хочется.

— Ты соврал мне.

Шатен бросается к перилам своего балкона так резко, что ударяется коленями о металлическую перекладину. Так, словно мог каким-то образом переброситься через пропасть между домами.

— Стой! Саша, слезь, блять! Слезь оттуда, пожалуйста!

Он кричит. Голос сорван. Пальцы белеют, сжимая холодный металл. Но Саша не реагирует. Не смотрит на него. Просто продолжает шептать:

— Всё, что ты говорил было жалким враньем, Лёшенька.

Деревяшкин дрожал, зубы стучали друг об друга. Он начал задыхаться в собственном дыхании.

— Я прошу, Саша! Прошу тебя слезь! Блять... Саш! Не делай это со мной!

Саша смотрит прямо тому в глаза.  Делает шаг. И нога не находит пола.

Мир взорвался тишиной. Лёша кричит, он точно кричит, но звука нет.  Через пару секунд лишь слышит громкий, ужасно мерзкий хлопок.

***
Сон оборвался резким, страшным толчком. Лёша рывком сел в кровати, хватая воздух ртом, будто тонувший. Вся футболка была мокрая от пота. Сердце билось так быстро, что казалось — вот-вот разорвёт грудную клетку. Руки тряслись. Во рту пересохло. Несколько секунд он просто сидел, широко распахнув глаза, не понимая — это было сном или воспоминанием. Голос Саши ещё вибрировал в голове.

«Ты соврал мне, Лёша».

Кадры блестящей и липкой крови на его лице мелькали перед глазами, заставляя подступить приступ тошноты у Деревяшкина. Он поднялся, направляясь на кухню и залпом выпил целый стакан воды, стараясь обуздать желание обниматься с унитазом. Отставил его в сторону и с опасением повернул голову в сторону окна. Глаза были расширены, но устало сомкнулись, когда он увидел в окне напротив лишь родителей и сестру Парадеева. Выдохнул. 

Он опустился на стул, обхватив голову руками и пытаясь отойти от этого чертовски реалистичного сна.  И в этот момент, среди тягучего страха, образа падающего Саши и собственных криков возникла всего одна мысль. Чёткая и пронзительная.  Он должен к нему пойти.  Он обязан пойти сегодня.   Обязан вовсе не Саше, ведь он дал обещание в первую очередь самому себе. И настало время его выполнять, а не тухнуть и гнить в четырёх стенах очередную неделю.

Вечером ещё одна глава будет, всем хорошего дня и настроения ;)