Нокс: Сделка

Шасси частного самолета с тяжелым, глухим ударом касаются заснеженной взлетно-посадочной полосы закрытого, хорошо охраняемого аэродрома в Тетерборо, штат Нью-Джерси. Резкий, неприятный толчок отдается во всем моем теле, заставляя затекшие суставы ныть от накопившейся усталости, а сердце - снова ускорить свой и без того неровный, изнуряющий бег.

Мелкий, колючий дождь со снегом мгновенно затягивает иллюминаторы серой, непроницаемой пеленой, стирая даже намек на очертания далекого, призрачного Манхэттена. Мы дома. В Нью-Йорке. В городе, который я когда-то наивно считала своим убежищем. Но вместо долгожданного, почти физического облегчения я чувствую, как внутри меня медленно, но верно разрастается липкое, удушающее, всепоглощающее ощущение тревоги. Серое, низкое небо Америки не кажется мне спасением. Оно кажется началом новой, еще более мрачной и жестокой главы нашей бесконечной, безжалостной игры на выживание, из которой, как я уже слишком хорошо поняла, нет выхода.

Мы выходим из самолета под плотной охраной четверых молчаливых, абсолютно непроницаемых мужчин в темных, идеально скроенных пальто, которые, словно тени, возникают прямо у трапа. Они не задают вопросов, не выражают ни единой эмоции. Просто живой щит, готовый принять на себя свинец, не задавая лишних, обреченных вопросов.

Дэмиен идет впереди, его правая рука по-прежнему плотно прижата к телу, скрытая под тяжелой тканью пальто, но он держит спину пугающе ровно, с безупречной осанкой. Он не позволяет себе ни малейшего намека на слабость перед своими людьми. Его авторитет, его власть, его статус дона - всё держится на этой безупречной маске силы, даже если внутри у него самого разрываются свежие швы и всё тело изъедает тупая, непрекращающаяся боль.

Мы быстро садимся в бронированный внедорожник, и кортеж из трех абсолютно одинаковых, черных машин под плотным прикрытием въезжает в Нью-Йорк, растворяясь в плотном вечернем трафике, словно один из миллионов незаметных автомобилей.
Весь путь от холодного, неприветливого Джерси до самого сердца Манхэттена я сижу, вцепившись пальцами в подлокотник, и смотрю в окно, на мелькающие неоновые огни, яркие рекламные щиты, затянутые дождем небоскребы, из которых, кажется, вытекают миллионы чужих жизней, и бесконечные ряды желтых такси, спешащих куда-то.

Этот город живет своей привычной, суетливой, равнодушной жизнью, совершенно не подозревая о том, что в этой самой бронированной машине едет человек, за голову которого назначена цена, способная обрушить экономику небольшой страны, и девушка, чья жизнь за пару дней превратилась в нескончаемый кошмар. Люди спешат по домам, пьют кофе в старбаксах, ссорятся по телефонам, смеются... А я сижу здесь, в броне, с порезами на ладонях, с синяком на щеке и вкусом пороховой гари на губах. Мой мир разделился для меня на «до» и «после». И это «после» пахнет сталью, дождем, кровью и неизбежностью. И я не уверена, что мне это «после» нравится. Или что я смогу в нем выжить.

Пентхаус Дэмиена, раскинувшийся на последних этажах одного из самых высоких и неприступных зданий в самом сердце Манхэттена, встречает нас гробовой, давящей, почти оглушительной тишиной. Огромные панорамные окна выходят на туманный, умытый дождем Центральный парк, который сейчас кажется мне безжизненной, холодной, совершенно неприступной декорацией.

Здесь всё слишком стерильно, слишком дорого, слишком вычурно и слишком, пугающе пусто. Просторные залы из темного мрамора и стекла, с высокими потолками и редкими произведениями искусства, больше не вызывают того наивного восхищения, которое было у меня в первый визит, - они пугают своей отстраненностью, своей нежилой, безупречной красотой, своим холодным, безукоризненным порядком, в котором нет места живым эмоциям и хаосу моей души.

Как только мы переступаем порог, нас мгновенно, без лишних слов разделяют. Двое мужчин из охраны остаются у входа, а горничные, вышколенные до автоматизма и лишенные малейших признаков любопытства, словно призраки, провожают меня в просторную гостевую спальню. Первое, что я делаю, - это захлопываю дверь в ванную комнату, запираясь на тяжелый замок, словно это может защитить меня от всего мира. Я включаю горячую воду на полную мощность, позволяя густому, обжигающему пару заполнить всё пространство до самого потолка, скрывая меня от этого мира.

Я буквально сдираю с себя серый спортивный костюм, который всё еще хранит на себе молекулы бензина, пороховой гари, дыма из печи, въевшийся запах чужой крови и моего собственного, въедливого, неистребимого страха.

Я стою под горячими, почти обжигающими струями воды целую вечность, закрыв глаза, и подставляю лицо под обжигающий поток. Я тру кожу жесткой мочалкой до тех пор, пока она не начинает гореть огнем, отчаянно, почти истерически пытаясь смыть с себя всё то, что произошло в Женеве, в той заброшенной, промерзшей лачуге, на том проклятом, заснеженном мосту.

Вкус бренди, запах крови Дэмиена, крики наемников, глухой удар от тарана - всё это словно въелось в мою кожу, в мои волосы, в самые поры моего тела, проникло внутрь, отравив меня. Я смотрю на свои руки - порезы начинают затягиваться, но шрам на щеке всё еще багровый, болезненно пульсирующий, напоминая о Жюльене. Но горячая вода бессильна против памяти. Я выхожу из душа, завернувшись в мягкое, пушистое полотенце, и медленно надеваю чистую, максимально простую одежду, которую мне подготовили: мягкие черные трикотажные брюки и свободный серый свитер с высоким горлом из тонкой, нежной шерсти.

Свитер велик мне на размер, его длинные рукава полностью закрывают мои ладони до середины пальцев, пряча мои израненные руки. В этой простой, почти детской одежде я чувствую себя чуть более защищенной, но это чувство - ложь. Это лишь иллюзия безопасности, за которой скрывается неизбежность.
Дэмиен тоже успел переодеться и привести себя в порядок. Когда я, не в силах оставаться одна со своими мыслями, которые крутились в голове бесконечным, изнуряющим хороводом, выхожу в гостиную, я вижу, что дверь в его кабинет, выполненную из темного, тяжелого дерева, приоткрыта.

Оттуда струится тусклый, янтарный свет, выхватывая из темноты часть коридора. Я медленно, почти бесшумно проскальзываю внутрь, стараясь легко ступать на мягкий ковер, чтобы не нарушить его сосредоточенность.
В кабинете царит тяжелый, давящий полумрак. Светят лишь две лампы на длинных, изогнутых ножках, бросая резкие тени на стены и пол.

Эти лампы выхватывают из темноты массивные кожаные кресла, огромный, тяжелый письменный стол из мореного дуба и бесконечные ряды книжных полок, уходящих в самую высь, к потолку, словно древние свитки, содержащие все тайны мира. Эти полки, словно лабиринты знаний или хранилища всех его тайн, тянутся по всем стенам, доверху забитые книгами и артефактами. Дэмиен сидит в своем кресле, откинувшись на спинку, его фигура кажется высеченной из камня.

На нем чистая черная рубашка, верхние пуговицы которой расстегнуты. Я вижу край белой, стерильной повязки на его левом плече, туго затянутой хирургическими нитями. Он выглядит пугающе бледным, его лицо кажется осунувшимся, с глубокими тенями под глазами, но серый взгляд остается жестким, как стальное лезвие, сфокусированным на мониторе перед ним.

На столе перед ним лежат новые, только что распакованные, зашифрованные телефоны и сверхзащищенный ноутбук. Несколько внешних жестких дисков подключены к компьютеру через USB-порты. Но на всех экранах - полная, оглушительная, мертвая тишина.
Никаких новостей. Совершенно. Ни единой весточки.

С момента нашего бегства из Швейцарии прошло уже достаточно времени, но линии связи его людей во Франции молчат. И в Нью-Йорке тоже. Мы не знаем, выжила ли Эвелин после того, как они спустились в тот злосчастный подземный коллектор. Мы не знаем, бьется ли еще сердце Ашера под присмотром хирургов в Лионе или его тело уже остывает на заброшенной станции, превращаясь в еще одну немую жертву этой войны.

Эта звенящая, мертвая, невыносимая неизвестность давит на меня так сильно, что я просто не могу замолчать. Мои нервы натянуты до предела, как струны старого рояля, готовые лопнуть, и я начинаю говорить. Мои слова, словно мелкие, острые осколки льда, вылетают из меня неконтролируемым, хаотичным, нарастающим потоком. Я говорю обо всем подряд, лишь бы не слышать этой тишины, лишь бы заглушить свои собственные, невыносимые мысли, которые сводят меня с ума.

- Мы просто сидим здесь? Это твой гениальный план? - мой голос звучит резко, хаотично, с отчетливыми истерическими нотками. Я начинаю мерить шагами комнату, мои руки судорожно сжимают края длинных рукавов свитера, будто пытаясь ухватиться за ускользающую реальность, за хоть какую-то стабильность. - Дэмиен, это безумие. Мы прилетели в Нью-Йорк, но ничего не изменилось. Почему твои люди молчат? У тебя же связи по всему миру, везде, ты же так этим гордишься! Почему нельзя отправить кого-то на ту станцию прямо сейчас? Или в больницы Женевы? Там ведь должны быть записи, отчеты полиции, свидетели! Пьер Леблан не мог скрыть такой масштабный взрыв в центре Женевы, это невозможно! Это не спрячешь от глаз всего мира! И почему твоя хваленая, непобедимая система безопасности оказалась такой дырявой? В Швейцарии нас нашли за считанные часы! Ты же мог всё просчитать! А если они уже здесь? Если они следят за этим зданием прямо сейчас? Ты уверен, что этот пентхаус - это крепость, а не очередная, еще более изощренная ловушка? Это же Нью-Йорк! Город, который никогда не спит! Ты что, забыл, кто ты?! Ты босс мафия или жертва?!

Я останавливаюсь у огромного панорамного окна, нервно потирая затылок, чувствуя, как начинают болеть виски, но тут же снова начинаю ходить. Я не могу остановиться. Кажется, что если я замру хотя бы на секунду, то весь этот ужас поглотит меня целиком, и я просто растворюсь в нем, потеряв остатки своей личности. Моя болтовня становится всё более бессвязной, агрессивной, язвительной.

Я цепляюсь за любые детали, за любые возможности обвинить его в том, что мы оказались в такой ситуации. Мои слова - это моя единственная защита, мой способ сопротивления этой давящей неизвестности.

- А Эвелин? - мой голос срывается, становится более высоким, почти визгливым. - Она рисковала всем ради нас! Она помогала мне, давала советы, она была единственной, кто не смотрел на меня как на грязную прислугу! И Ашер... Он ненавидел меня, смотрел как на врага, считал грязью, обузой, но он закрыл нас собой! Он истекал кровью на том грязном полу в коридоре отеля, понимаешь? Он был твоим самым преданным псом! И теперь мы просто пьем воду в тишине, делая вид, что ничего не произошло? Твоя логика выживания - это не сила, Дэмиен, это холодная, расчетливая трусость! Ты просто боишься признать, что ситуация вышла из-под твоего контроля! Тебе проще сидеть здесь и делать вид, что ты всё еще дон, пока твои люди, возможно, гниют в земле! Твоё молчание - это не сила, это холодное, отстраненное равнодушие! Ты боишься признать, что проиграл! Боишься признать, что нас нашли сразу, как только мы вышли из самолета! Почему ты не звонишь? Почему ты не орешь на своих помощников? Почему... почему ты просто сидишь там, как чертова статуя, когда мир вокруг тебя рушится?! Тnоя империя трещит по швам, а ты даже не шевелишься!

Я продолжаю болтать, цепляясь за новые и новые вопросы, упрекая его в бездействии, в его хваленом спокойствии, которое сейчас кажется мне просто равнодушием. Я говорю так много и так быстро, что мне самой начинает не хватать воздуха.

Легкие горят, голова кружится от гиперактивности, от переизбытка адреналина и нервного напряжения. Я вижу, как моя болтовня, моя паника и мои обвинения действуют ему на нервы. Его спина становится жестче, плечи напрягаются до каменного состояния, а пальцы, постукивающие по столу, начинают сильнее сжиматься.
Дэмиен не отвечает. Он смотрит на экран ноутбука, его пальцы здоровой руки медленно и ритмично постукивают по тяжелой, гладкой деревянной поверхности стола.

Этот звук - *тук, тук, тук* - заполняет паузы между моими словами и начинает действовать на меня как изощренная пытка, сводя с ума. Я чувствую, как начинаю терять контроль над собой, над своим голосом, над своим поведением.

- Почему ты молчишь?! - выкрикиваю я, наконец, останавливаясь прямо перед его столом, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в кожу ладоней. - Скажи хоть что-нибудь! Ты вообще человек или кусок льда?! Что это за хладнокровие?! Что за равнодушие?! Ты что, потерял дар речи?!

Постукивание пальцев по столу резко обрывается. Громкий, отрывистый щелчок костяшки о дерево звучит как выстрел, разрезая напряженную тишину кабинета. Это единственный звук, который он позволяет себе издать.
Дэмиен медленно поднимает голову. Его лицо, до этого момента бледное и усталое, застывает, превращаясь в ту самую маску абсолютной, ледяной ярости, которую я так хорошо запомнила по Женеве. Серые глаза прищуриваются, превращаясь в две опасные, тонкие щели, в которых вспыхивает неистовое, дикое, первобытное пламя.

Я вижу, как его челюсть сжимается до хруста, а на скулах перекатываются желваки, словно под кожей движутся стальные механизмы. Я зашла слишком далеко. Мой голос, мой хаос, мои упреки, моя паника - всё это разрушает его внутренний порядок, его контроль, его непоколебимость. Он ненавидит, когда что-то выходит из-под его контроля. Особенно когда это «что-то» - я.

- Замолчи, Виэль, - его голос звучит очень тихо, почти шепотом, но в этом ледяном, вибрирующем шепоте столько чистой, концентрированной угрозы, что у меня по спине пробегает волна холодного пота. Мои инстинкты кричат об опасности. - Твой голос начинает причинять мне физическую боль, Виэль. Я предупреждаю тебя в последний раз. Если ты не умеешь держать свой язык за зубами, когда взрослые работают, я найду способ заставить тебя замолчать. И поверь мне, тебе это не понравится. Нисколько. Мои методы гораздо убедительнее твоих истерик.

Я нервно усмехаюсь, делая шаг назад, чтобы не попасть под его взгляд, который, кажется, пронзает меня насквозь. Страх смешивается со злостью, с оскорбленной гордостью, с чувством полной беспомощности.

- О, конечно! Это ведь так удобно - угрожать мне, когда у тебя нет ответов на мои вопросы! Когда ты сам заперт и не знаешь, что делать! Ты просто тиран, Дэмиен!

Я демонстративно поворачиваюсь к нему спиной, не желая больше смотреть в его опасные, гипнотизирующие глаза, и отхожу в глубину кабинета, к огромным книжным стеллажам. Мне нужно занять руки хоть чем-то, чтобы они не дрожали. Я останавливаюсь перед секцией, где за стеклом в строгом порядке расставлены старинные фолианты, массивные кожаные папки с архивными документами синдиката и какие-то холодные металлические артефакты, привезенные, должно быть, из его бесконечных путешествий.

Я провожу пальцами по холодному стеклу дверцы, делая вид, что крайне заинтересована корешками книг, пытаясь унять бешеный ритм своего сердца. Мое дыхание остается рваным, прерывистым, я чувствую себя загнанным зверьком, который пытается огрызаться, но в глубине души понимает свою полную беспомощность перед этим хищником.

В кабинете воцаряется удушливая, тяжелая тишина. Я думаю, что он вернется к своим делам и проигнорирует мою выходку. Я жду. Каждая секунда тянется, кажется, целую вечность. Напряжение настолько густое, что его можно резать ножом.
Но вдруг я слышу тихий, почти бесшумный шорох его шагов по мягкому ворсу ковра. Он поднимается из-за стола. Он идет. Ко мне.

Моё тело мгновенно каменеет. Я замираю, уставившись в одну точку на полке, не смея пошевелиться, даже вздохнуть. Я слышу, как он приближается. Его шаги медленные, но пугающе уверенные, каждый шаг - как удар молота по наковальне. Он двигается плавно, хищно, несмотря на свое раненое плечо, словно это не его тело, а отточенный механизм.

Через секунду я чувствую его присутствие прямо у себя за спиной. От него исходит мощная волна жара, смешанная с запахом дорогого табака, свежего мыла и тем самым металлическим запахом его парфюма, который уже въелся в мои воспоминания, став частью моего ада. Это присутствие настолько подавляющее, настолько физически осязаемое, что пространство вокруг меня словно сжимается, лишая меня воздуха. Я застываю, не в силах сделать даже вдох, вцепившись пальцами в край деревянной полки так, что костяшки белеют.

Моё сердце начинает колотиться в бешеном, паническом ритме, ударяя в ребра так сильно, что мне кажется, его стук слышен на весь этаж, заглушая все остальные звуки города. Я чувствую, как к моим щекам, к шее, к самым кончикам ушей приливает горячая, жгучая кровь. Я краснею так сильно, что мне становится нестерпимо жарко, несмотря на прохладу в кабинете. Мои пальцы судорожно впиваются в край деревянной полки.

Я жду... жду, что он сейчас сделает. Хватит меня за плечи? Развернет к себе? Накажет за дерзость? Прижмет к стене? Или просто убьет? Мысли проносятся в голове с безумной, панической скоростью, не давая сосредоточиться. Мой мозг рисует сотни сценариев, каждый из которых страшнее предыдущего. Я ощущаю себя мелкой, дрожащей мышью, загнанной в угол огромным, голодным хищником.
Его правая, здоровая рука медленно поднимается вверх, проходя всего в паре миллиметров от моего плеча и уха. Я вижу краем глаза его сильные, длинные пальцы, каждый ноготь аккуратно подстрижен, каждый сустав отмечен старыми шрамами. Его рука поднимается выше моей головы, к самой верхней полке шкафа, почти касаясь моих волос, отчего по коже пробегают мурашки.

Дэмиен наклоняется ко мне еще ближе. Его лицо оказывается в непосредственной близости от моего виска, от моей щеки. Я чувствую его теплое, ровное, но тяжелое дыхание, вижу краем глаза его серые, пронзительные глаза сквозь свои растрепанные волосы. Мои колени предательски слабеют, подгибаясь под тяжестью моего тела. Он тянется к тяжелой, пыльной кожаной папке с золотым тиснением, которая лежит на верхней полке, прямо над моей головой. Его пальцы уверенно цепляют кожаный ремешок папки и плавно, медленно, с легким шорохом, тянут её на себя, доставая из глубины полки.

Он делает это медленно, демонстративно, заставляя меня чувствовать каждый миллиметр его близости, каждую секунду этого удушающего напряжения, каждый удар собственного сердца. Вся эта пугающая, интимная, почти хищная ситуация была вызвана лишь тем, что ему нужно было достать этот чертов документ с верхней полки, у которой я так глупо, так не вовремя встала. Я чувствую себя абсолютной идиоткой, но мой страх сильнее смущения.
Дэмиен делает полшага назад, забирая папку.

На его бледном, суровом лице медленно появляется та самая редкая, насмешливая и дьявольски привлекательная, абсолютно безжалостная ухмылка. Его серые глаза с явным превосходством и холодным, циничным юмором смотрят на мое пунцовое от смущения и ярости лицо и на то, как я судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. Он прекрасно видит каждую мою реакцию, каждый нервный тик, каждое покраснение. Он наслаждается моей растерянностью, моей беспомощностью, моим унижением. Он купается в этом, как в лучах солнца.

- Почему ты замолчала, Виэль? - тихо, с издевательской, едкой хрипотцой в голосе произносит он, слегка прищуриваясь и глядя прямо мне в глаза, не отводя взгляда. - Я думал, у тебя был еще как минимум десяток теорий о моей некомпетентности, о том, что я трус, о том, что моя империя рушится, и что я вот-вот заплачу за всё головой. Неужели ты исчерпала свои глубокомысленные обвинения?

Я резко разворачиваюсь к нему, вжимаясь спиной в шкаф, словно пытаясь пройти сквозь дерево, и гневно смотрю на него снизу вверх, изо всех сил пытаясь скрыть свою растерянность и унижение.

- Ты... ты сделал это специально! Чтобы издеваться надо мной! Чтобы показать, насколько ты можешь меня контролировать! Насколько ты можешь меня пугать и унижать! Ты просто наслаждаешься моей реакцией!

- Сделал что? - он невинно, притворно приподнимает одну бровь, демонстрируя мне тяжелую кожаную папку в руке. - Достал финансовый отчет за прошлый квартал? Да, специально. Мне нужны эти цифры, чтобы знать, сколько будет стоить голова Леблана, когда придет время ее оплачивать. А ты... ты решила, что я собираюсь сделать что-то другое? Может быть, обнять тебя? Или поцеловать? Или, быть может, ответить на твои совершенно неуместные и истеричные обвинения?

Он наклоняется чуть ниже, его губы оказываются в опасной, тревожащей близости от моего уха, и он тихо, вкрадчиво, почти мурлыча, шепчет, обдавая меня своим теплым, мятным дыханием, от которого по телу пробегает холодный озноб

- Твое сердце бьется так громко, что я боюсь, оно распугает всех моих людей, Виэль. И ты покраснела, как девственница на первом свидании. Неужели ты так бурно реагируешь на обычные финансовые отчеты и старинные фолианты? Может быть, тебе стоит подыскать себе другое место для прогулок по моему кабинету. На кухне, например, этажами ниже. Тебе там будет гораздо спокойнее и безопаснее. И не так жарко от смущения. И ты не будешь мешать мне работать.

Он отступает на шаг, давая мне возможность глубоко, судорожно вздохнуть, и возвращается к своему письменному столу, небрежно бросив папку на столешницу. Его движения снова становятся холодными, расчетливыми и полностью отстраненными.

Он садится в кресло, открывает папку и полностью погружается в чтение документов, словно меня больше не существует в этой комнате, словно этот минутный, удушающий танец между нами никогда не происходил, словно мои слова и эмоции - лишь пустой звук.

Я остаюсь стоять у шкафа, чувствуя, как жар медленно спадает с моих пылающих щек, уступая место глухой, бессильной ярости на саму себя. Он снова победил. Он снова выставил меня дурой, показав, как легко он может вывести меня из равновесия одним простым движением, одним единственным словом. Я ненавижу его за эту власть, за это ледяное спокойствие, за его цинизм, за его умение читать меня как открытую книгу и за то, как сильно я на самом деле боюсь его... или того, что он делает со мной, превращая меня в кого-то другого, кого я не узнаю.

Я прохожу к креслу у окна, сажусь в него, прижимаясь к холодной коже, и утыкаюсь взглядом в туманный, серый Центральный парк. Дождь продолжает мерно стучать по стеклу пентхауса, заглушая звуки города, но не заглушая звуки моей внутренней бури. Мы вернулись в Нью-Йорк, но я понимаю - я заперта здесь гораздо сильнее, чем в той заснеженной лачуге в Швейцарии. И моя война с Дэмиеном Ноксом, моя борьба за себя, за свою душу, за свою свободу, только начинается. И я не уверена, смогу ли я выиграть.