Капля крови на белом

Монако осталось позади, стертое ревом турбин частного джета. Мы летели в Москву.

В салоне было темно - шторки иллюминаторов плотно задернуты по приказу Романа. Свет исходил только от его планшета и тусклой лампы над моим креслом. Я сидела, завернутая в кашемировый плед, хотя мне не было холодно. Мне было пусто. Тридцать два часа медикаментозного сна и инвазивная процедура выжгли во мне всё, оставив лишь сосуд для его дочери.

Роман работал. Или делал вид. Его пальцы стремительно бегали по экрану, отправляя распоряжения империи на другой конец света. Но я чувствовала: он смотрит на меня. Каждые несколько минут его взгляд отрывался от цифр и впивался в мой профиль. Изучающе. Жадно. Как коллекционер проверяет сохранность нового экспоната после транспортировки.

- Ты пялишься, - не выдержала я. Голос всё ещё был хриплым.

Он поднял голову. В полумраке салона его глаза казались двумя провалами в бездну. - Оцениваю ущерб, - ровно ответил он. - Елена сказала, что амниоцентез может вызвать спазмы. У тебя болит живот?

- Он постоянно болит с того момента, как ты решил сделать из меня мать-героиню под наркозом, - огрызлась я, плотнее кутаясь в плед. - Почему нельзя было подождать? До свадьбы? Зачем этот цирк с клиникой в Монако?

Роман отложил планшет. Откинулся на спинку кресла, вытянув длинные ноги. Он снял галстук еще в машине, верхние пуговицы рубашки были расстегнуты. Сейчас, без брони костюма, он выглядел почти... человеком. Уставшим хищником.

- Потому что время - это единственная валюта, которую нельзя купить обратно, Анастасия, - произнес он тихо. - Свадьба через три дня. После этого мы становимся юридически единым целым. Мои активы становятся твоими. Мой щит становится твоей броней. Но до тех пор, пока чернила на бумаге не высохли, ты остаешься Буцкой. А Буцких можно запугать. Можно шантажировать долгами отца. Тебя могут попытаться забрать у меня прямо из-под венца.

Он наклонился вперед, упираясь локтями в колени. Расстояние между нами сократилось до минимума. - А вот Анастасию Романову, жену главы клана, беременную наследницей... тронуть никто не посмеет. Ни Давид, ни твои «самураи», ни даже моя собственная служба безопасности. Нам нужно закрепить твой статус фактической королевы до того, как ты станешь королевой законной. Страх опережает закон. Это правило номер восемнадцать.

Я смотрела на него. На то, как двигаются желваки на его челюсти. Этот мужчина планировал шахматную партию, где фигурами были жизни людей, а клетками - страны. И сейчас он переставлял меня на самую защищенную позицию.

- Что будет после Москвы? - спросила я, чтобы сменить тему. - Куда мы полетим после свадьбы?

- Никуда, - отрезал он. - Мы останемся в Москве. Дом в Барвихе уже готовят. Геннадийьевич лично курирует установку систем безопасности уровня правительственного бункера. Никаких больше поездок. Никаких лесопилок. Следующие семь месяцев ты будешь дышать кондиционированным воздухом, есть органическую еду и ходить на приемы раз в две недели. Максимум.

- Семь месяцев? - переспросила я. - До родов, - уточнил он так, будто сообщал прогноз погоды. - Потом посмотрим. Если твоя психика не треснет раньше.

Джет начал снижаться. Уши заложило. За бортом была глубокая ночь, но Москва никогда не спит - море золотых огней тянулось до самого горизонта.

VIP-терминал Внуково-3 встретил нас той же гробовой тишиной, что и при вылете. Только теперь вместо Геннадьевича нас встречал кортеж из трех черных внедорожников и оцепление частной охраны.

Когда дверь лимузина закрылась, отсекая звуки города, Роман наконец расслабился. Полностью. Он положил руку на спинку моего сиденья, притягивая меня к себе. Моя голова легла ему на плечо сама собой - тело искало опору там, где пахло домом. Пахло им.

- Добро пожаловать домой, госпожа Романова, - прошептал он мне в волосы. Официальный тон исчез, остался только низкий, вибрирующий бархат собственника.

- Я еще не подписывала бумаги, - напомнила я, не открывая глаз.

- Подпишешь завтра, - его рука переместилась на мой живот, поверх пледа. Ладонь была тяжелой и горячей. - Сегодня ночью спать. Обеим.

Его пальцы начали медленные, гипнотические круговые движения по ткани платья, очерчивая контуры того места, где сейчас формировалась наша дочь. Это прикосновение не имело ничего общего с сексом или жестокостью. Это было маркирование территории самым древним способом из возможных - заботой.

- Кстати, - сказал он вдруг, когда машина вывернула на Рублевское шоссе. - Имя.

- Что имя? - сонно пробормотала я.

- Валерия, - твердо заявил он. - Валерия Романова. Звучит как приговор врагам. Слишком много букв «р». Звук атаки. Она должна звучать так, чтобы конкуренты ссались кипятком, услышав её шаги в коридоре власти.

Сонливость как рукой сняло. Внутри меня подняла голову та самая Настя, которая спорила с ним в лифте и стреляла из глока на лесопилке. Та, у которой еще осталась капля воли.

- Валерия звучит так, будто она будет ломать людям шеи пальцами в шелковых перчатках, - возразила я, поворачиваясь к нему лицом. - Ей жить с этим именем. Пусть оно будет человеческим.

Роман нахмурился. Ему редко перечили, особенно в вопросах стратегии. - Например?

- Аня, - выпалила я. - Анна Романова.

Он скривился, словно съел лимон. - Слишком мягко. Слишком... просто. Для дочери императора криминального мира. Анна - это имя для библиотекарши или жены священника. Оно не внушает ужас.

- Зато оно надежное, - настаивала я, чувствуя, как просыпается странный материнский инстинкт защищать выбор имени. - Анна означает «грация» и «милость». Разве не этому должен учить отец свою дочь? Не тому, как ломать шеи, а тому, как прощать... или быть выше мести. К тому же, если назвать её Анной, никто из твоих врагов не воспримет её всерьез. Маленькая девочка Аня. Они расслабятся. И именно тогда она ударит.

Роман замолчал. Долго. Машина плавно катилась по пустой ночной трассе. Его пальцы на моем животе перестали двигаться. Он смотрел сквозь лобовое стекло, но я видела, как работает его мозг - просчитывает углы, риски, психологию противника.

- Хитрая манипуляция, - наконец произнес он. В его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. - Использовать слабость как оружие. Скрыть принцессу под маской служанки. - Вот видишь, - улыбнулась я, прижимаясь щекой к его плечу. - Мы мыслим одинаково. Значит, решено. Аня.

Он тяжело вздохнул, признавая поражение. Его рука снова начала поглаживать мой живот, но теперь движение стало другим - более бережным, обволакивающим. - Аня... - повторил он, пробуя имя на вкус. Слово казалось непривычным для его стальных губ. - Анна Романова. Хорошо. Пусть будет по-твоему. Первый раунд за тобой.

Его ладонь чуть сильнее прижалась к моему животу, словно он пытался передать тепло сквозь кожу и мышцы прямо туда, где билось крошечное сердце. - Но учти, Буцкая, - продолжил он низким, вибрирующим шепотом, от которого вдоль позвоночника побежали мурашки. - Эта империя слишком велика для одной наследницы. Одному ребенку трудно управлять картелем такого масштаба, всегда нужен противовес. Баланс сил.

Я напряглась. Инъекция страха вернулась. - О чем ты говоришь?

- О будущем, - его губы коснулись моей макушки, втягивая запах волос. - Когда-нибудь, когда эта война закончится, а порт Осаки станет лишь строчкой в учебнике истории... мы сделаем тебе вторую инъекцию. Прямо в матку. ЭКО. Идеальный эмбрион. Вторая попытка.

Мое дыхание перехватило. Он говорил об этом так буднично, словно заказывал ужин. - И как ты назовешь её? - выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Роман усмехнулся в темноте. Холодной, собственнической усмешкой человека, который знает, что победа неизбежна. - Вторую назову я, - прошептал он. - Никакой мягкости. Никакой Анны. Второе имя должно внушать первобытный ужас тем, кто переживет первую. Чтобы они знали: первая пришла судить, а вторая - добить выживших. Я думаю... Валерия.

От неожиданности я моргнула. - Валерия? Но ты же сам предложил...

- Лерочка, - перебил он меня, и в его голосе впервые за долгое время проскользнуло что-то похожее на теплую, сырую нежность. Абсолютно неуместную для монстра. - Дома, в детской, пусть будет Лерочка. Сладкая, папина девочка. Розовые бантики. Но когда мои юристы будут входить в зал суда, а мои люди - открывать двери враждебных офисов, ее имя в их отчетах будет звучать как Валерия. Железная леди. Баланс. Аня милосердна. Валерия беспощадна. Вместе они держат мир.

Ледяной озноб прошел по моей спине, несмотря на теплый плед и жар его тела. Анна и Лера. Милость и Сталь. Две сестры. Два крыла его абсолютной власти. Я лежала в лимузине, несущемся по ночной Москве, слушая, как самый страшный человек в стране планирует имена своих детей-катастроф, и понимала одну простую вещь: из этой клетки нет выхода. Да и бежать мне больше не хотелось.

- Спи, мышь, - приказал он, закрывая глаза. - Завтра тяжелый день. Нужно примерить белое платье. Перед тем как подарить миру новую королеву.