Сын Уизли

После Второго испытания Турнира Трёх Волшебников Хогвартс постепенно возвращался к привычной жизни, хотя само озеро всё ещё казалось чужим и мрачным. Мартовский воздух на побережье был обманчив: солнце уже пригревало макушки, на окрестных холмах снег сходил темнеющими прогалинами, но от глубокой воды Чёрного озера веяло сырым, пронизывающим до костей холодом.

На корабле Дурмстранга жизнь подчинялась строгому распорядку. Для Литии каждый день превращался в марафон между лекциями, проверкой свитков и заботой о четырёхлетнем сыне. Но в этот вечер у неё планировались сразу два дополнительных занятия по защитной магии, и предложение Билла погулять с Домиником было как никогда кстати.

- Папа! - Доминик выскочил из каюты, едва услышал знакомый шаг на деревянной палубе. Смятые рыжие кудри, свитер с вышитым дядюшкой Роном дракончиком и глаза - синие, совсем как у матери.

Билл подхватил сына на руки, с удовольствием слушав его звонкий хохот.
- Ну что, разбойник, готов к исследовательской экспедиции?

Лития вышла следом, поправляя синие волосы, собранные в небрежный узел. Её взгляд остановился на сыне, а затем перевёл на Билла. На мгновение в её глазах мелькнула привычная материнская тревога, но она быстро её подавила.
- Ненадолго, Билл. К вечеру сильно холодает. И... пожалуйста, держи его подальше от берега. На причале и камнях сейчас ужасно скользко.

- Лити, я же не в первый раз с ним гуляю, - мягко улыбнулся Билл, перехватывая Доминика удобнее. - Мы просто пройдемся до опушки Запретного леса, посмотрим на гиппогрифов издалека. Всё будет под контролем.

- Я знаю, - тихо ответила она. И это была правда: она искренне хотела ему верить. Ей хотелось, чтобы у Доминика был отец, на которого можно положиться.

Гулять с Биллом для Доминика всегда было приключением. Билл умел слушать так, будто рассказы четырёхлетнего мальчика о драккарах, снежках и заново придуманных заклинаниях были важнейшими новостями в мире. Они дошли до опушки, посчитали птиц на верхушках гремучих ив, а на обратном пути вышли к южному берегу озера.

Солнце уходило за горизонт, окрашивая воду в цвет жидкого серебра. Озеро казалось застывшим зеркалом.
Доминик остановился, задрав голову.
- Пап...

- М? - Билл присел на корточки рядом, поправляя мальчику шарф.

- А вода уже тёплая? Ну, для русалок?

- Нет, что ты. На дворе март. Она сейчас ледяная.

- А если чуть-чуть попробовать? Ну пальчиком?

- Никаких «пальчиков», Доми, - строго, но с улыбкой ответил Билл. - Мама сказала к воде не подходить.

Мальчик надул губы, но послушно взял отца за руку. Они сделали буквально десяток шагов вдоль края, когда из-за поворота тропинки показался профессор Флитвик с охапкой пергаментов.

- О, мистер Уизли! Добрый вечер! - защебетал крошечный профессор. - Я как раз хотел спросить вас о той древней рунической вязке на египетских гробницах...

Билл на секунду ослабил хватку, повернувшись к преподавателю:
- Здравствуйте, профессор! Да, конечно, я подготовил выписки...

Это заняло всего пять секунд. Пять коротких секунд, за которые четыре года детского любопытства успели взять верх над всеми обещаниями.

Доминик увидел гладкую, прозрачную воду у самого камыша. Ему просто стало интересно. Совсем чуть-чуть.
Когда Билл повернулся обратно, слова застряли у него в горле. Доминик стоял на самом краю скользкого мокрого валуна. Мальчик наклонился, сделал шаг... и его ботинки со свистом съехали в тёмную, ледяную глубину.

- Папа! - испуганно пискнул он, погружаясь по щиколотки.

Билл не помнил, как преодолел эти три метра. Он буквально выдернул сына из воды за воротник куртки, вытаскивая на сухую траву. Сердце колотилось в ребра, как бешеное.
- Доминик! Ты сумасшедший?! Я же только что сказал - нельзя!

Мальчик всхлипнул, испугавшись не столько воды, сколько резкого, натянутого тона отца.
- Я... я просто хотел узнать... она тёплая...

Билл быстро опустился на колени прямо в сырую грязь и сорвал с него ботинки. Шерстяные носки были пропитаны ледяной озёрной водой насквозь, ножки уже стали бледными и холодными как лёд. Билл выхлопал заклинанием суши влагу, насколько мог, отбросил мокрую обувь и завладел сыном, замотав его ноги в свою собственную тёплую мантию.

В Больничном крыле мадам Помфри встретила их суровым взглядом.
- Неужели так трудно проследить за ребёнком у воды в марте месяце, мистер Уизли? - ворчала она, заставляя Доминика выпить маленькую чашечку обжигающей бодроперцовой настойки.

Доминик скривился, из ушей у него пошел легкий пар, но он честно проглотил всё до последней капли.
- Серьезного переохлаждения нет, он пробыл в воде буквально пару секунд, - резюмировала колдомедик, проверяя пульс мальчика. - Но сегодня держите его в тепле. Детский организм непредсказуем.

По дороге к кораблю Доминик, согревшись в папиных руках, прижался к его шее.
- Пап...

- Что, Доми? - Билл всё ещё не мог перевести дыхание от пережитого страха.

- Давай маме не скажем?.. Она будет очень грустная и станет ругаться...

Билл посмотрел на виноватое личико сына. Мысль о том, что Лития узнает о его недосмотре, отзывалась липким стыдом.
- Хорошо, - тихо сказал Билл, совершая свою первую, главную родительскую ошибку. - Не скажем. Главное - ты согрелся. Всё будет хорошо.

Вечер на корабле прошёл обманчиво спокойно. Доминик с большим аппетитом съел ужин, наперебой рассказывал матери про гиппогрифов и то, как они встретили Флитвика. О мокрых ногах - ни слова. Билл, заглянувший на пару минут перед уходом, старался держать себя непринужденно, хотя избегал прямого взгляда Литии.

Лития искупала сына, уложила в постель и долго читала ему сказку про северных драконов.
- Спокойной ночи, мамочка... - сонно пробормотал он, засыпая под стук капель за иллюминатором.

- Спокойной ночи, мой родной.
Она легла рядом, привычно обняв его.

Крушение наступило около трёх часов ночи.
Литию выдернул из сна не плач, а странное, прерывистое хриплое дыхание. Она мгновенно открыла глаза. Доминик метался по подушке, его щёки были пылающе-пурпурными, а губы сухими.
- Мамочка... Мам... мне плохо...

Она прикоснулась губами к его лбу и обожглась. Лоб был раскалённым, как сухой песок под палящим солнцем.

- Мерлин... - шепнула она, мгновенно вызывая палочкой свечение Люмоса и чары измерения температуры.
Цифры заставили её сердце сжаться от ужаса: 39,8°C

- Мам, мне холодно... нет, жарко... - мальчика начала бить мелкая, крупная дрожь. Вереница симптомов нарастала мгновенно: стремительный отёк носоглотки, жуткий жар, ломота в суставах. Ледяная вода озера в сочетании с мартовским ветром сделала своё дело.

Следующие пять часов превратились в ад.
Бодроперцовая настойка, которую Лития пыталась дать сыну, не задерживалась - ребёнка тошнило от высокой температуры. Доминик плакал, не понимая, почему всё тело так болит, цеплялся ручонками за её ночную рубашку и бредил, зовя то маму, то папу, то прося выключить «красный свет».

Лития не паниковала внешне - материнский инстинкт обрубил все лишние эмоции, оставив лишь холодный, расчетливый алгоритм действия. Она меняла зелья, обтирала его тело водой с добавлением настойки полыни, непрерывно напевала старую варяжскую колыбельную, которую ей когда-то пела её собственная мать, и ни на секунду не выпускала его горячую ручку из своей.

Но внутри неё всё кричало от боли. Наблюдать, как твой маленький, ещё вчера здоровый и смеющийся ребёнок угасает от жара и беспомощно смотрит на тебя с немой просьбой спасти - это испытание, к которому нельзя привыкнуть.

Лишь к шести утра, когда первые серые лучи рассвета заглянули в иллюминатор, зелье окончательно подействовало. Температура опустилась до относительной нормы, сухой кашель утих, и Доминик, истощенный, наконец погрузился в глубокий, ровный сон.

Лития осторожно высвободила пальцы, поправила одеяло и вышла на палубу. Она выглядела тенью самой себя: бледная, с темными кругами под глазами, с руками, всё ещё слегка дрожащими от пережитого стресса.

На палубе она столкнулась с Игорем Каркаровым.
- Профессор Фогель? Вы плохо выглядите.

- Директор... - её голос звучал глухо. - Доминик тяжело заболел. Всю ночь температура под сорок. Я не смогу вести занятия сегодня и завтра. Мне нужно быть с ним.

Каркаров внимательно посмотрел на неё. Несмотря на свою жесткость, он ценил Литию как специалиста и понимал, что спорить с матерью в такой ситуации бесполезно.

- Хорошо. Занятия перенесём. Занимайтесь ребёнком. Если нужны редкие ингредиенты для зелий из замка - скажите.

- Спасибо, директор.

Она спустилась на корабельную кухню, чтобы сварить лёгкий бульон. Ей самой кусок в горло не лез, но для Доминика, когда он проснётся, нужно было всё лучшее.

В Большом зале во время завтрака Билл Уизли не находил себе места. За столом Дурмстранга было пусто. Ни Литии, ни маленького Доминика.
Сначала он успокаивал себя: «Просто проспали», «Лития решила позаниматься с ним в каюте». Но когда прошла первая половина дня, а Лития так и не появилась на уроках, паника начала охватывать его.

Он перехватил одного из дурмстранговцев у библиотеки.
- Где профессор Фогель?

- Она взяла больничный на два дня, сэр. Её сын сильно заболел.

Слова ударили Билла как заклятие Оглушения.
Заболел.
В памяти мгновенно всплыли мокрые носки, ледяная озёрная вода, виноватые синие глаза сына и их глупый, преступный «секрет».
Билл вернулся в свои комнаты, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он написал записку, отравил её с совой. Получил короткий, отстраненный ответ Литии. Написал снова - предложил помощь. В ответ пришло сухое: «Посторонним на корабль нельзя. Ему нужен покой. Спасибо»

Он чувствовал себя ничтожеством. Пока Лития в одиночку боролась с болезнью их сына, он мог только ходить из угла в угол по замку.

Билл собрал огромную корзину: лучшие фрукты из кухни Хогвартса, мёд, восстанавливающие отвары от мадам Помфри, сладости. Передал через ученика. И вложил туда короткую записку: «Прости меня»

На корабле к вечеру Доминику стало лучше. Он проснулся, съел несколько ложек бульона, а затем тихо прижался к маме, которая сидела рядом с ним на кровати.
- Мамочка...

- Что, мой хороший? - Лития ласково гладила его по рыжим кудряшкам.

- Ты только... ты только не ругай папу... пожалуйста...

Лития замерла. Её рука остановилась.
- О чём ты, Доми?

Мальчик опустил глаза, крутя в пальцах край одеяла.
- Это я виноват. Я хотел проверить, тёплая ли вода в озере... Я сунул ножки. А папа сразу меня вытащил! Честно! Он не виноват... Он просто отвернулся с профессором поздороваться... Не ругай его, мамочка.

Слова сына отозвались внутри Литии внезапной, острой вспышкой.
Вода в озере.
Промокшие ноги.
Вчерашняя прогулка.

Пазл сложился мгновенно. Причина ночного ада, скрытность Билла, его странный взгляд вечером, эта записка «Прости меня»...

Впервые за много дней в душе Литии поднялась настоящая, горячая ярость. Не истеричная, а глубокая, ледяная ярость матери, чьего ребёнка подвергли опасности и попытались это скрыть.
Но глядя на искренние, умоляющие глаза сына, который изо всех сил пытался защитить отца, она подавила этот порыв.

- Я обещала не ругать, - тихо сказала она, целуя сына в лоб. - И я не буду. Но с папой мы обязательно поговорим.

Поздним вечером, когда Доминик наконец крепко и спокойно уснул, Лития накинула на плечи тёплую мантию и вышла на палубу корабля.
Мартовская ночь была тихой и морозной. Чёрное озеро блестело в свете луны, словно огромный кусок обсидиана.

Билл стоял у кормы. Он стоял там уже больше часа, на холодном ветру, не смея подняться на борт без приглашения, но и не в силах уйти. Увидев её, он мгновенно выпрямился и шагнул навстречу.
- Лития... Как он?

- Температуры больше нет. Он спит, - ответила она. Голос её был ровным, без крика, без надрыва. Но в этом спокойствии таилась сила, которая заставила Билла сжаться.

- Слава Мерлину... - Билл выдохнул, и изо рта вырвался клуб белого пара.
Они стояли друг против друга. Ветер тихо покачивал корабль, где-то вдалеке кричала ночная птица.

- Билл, - тихо произнесла Лития.

- Да?

- Можно я скажу тебе одну вещь? Очень важную.

- Конечно. Говори всё, что думаешь.

Она подошла ближе. Её синие глаза смотрели прямо в его душу - без ненависти, но с той глубиной серьезности, которой он никогда у неё не видел.

- За детьми нужно следить постоянно. Не иногда. Не когда тебе удобно. Не большую часть времени. Постоянно.Каждую секунду.

Билл виновато опустил голову, разглядывая мокрые доски палубы.
- Я знаю, Лити... Я ошибся.

- Нет, - качнула головой Лития. - Ты не знаешь. Пока не знаешь. Ты видел только веселую сторону быть родителем. Ты видел Доминика, который смеется, бегает, подпрыгивает на руках, просит подарки и рассказывает сказки. Но ты не видел другую сторону.

Она сделала шаг ближе, и её голос стал совсем тихим, почти шепотом, но каждое слово било точечно:
- Ты не видел ночей с температурой под сорок. Не видел, как ребёнок плачет и не может уснуть от ломоты во всем теле. Не видел бессонных ночей, когда сидишь над ним часами и каждые пять минут прикладываешь руку к его груди, чтобы проверить - дышит ли он спокойно. Не видел, как сердце буквально останавливается каждый раз, когда ты касаешься его горячего лба и понимаешь, что ты бессилен. Я видела всё это. Каждый раз. Одному Мерлину известно, как я пережила эти годы одна.

Билл молчал. Каждое её слово вскрывало в нем пласт жгучей, невыносимой вины.
- Поэтому я не прошу тебя, Билл... - продолжала Лития. - Я умоляю тебя. Будь внимательнее. Взрослей быстрее. Потому что ему нужен папа. Живой, здоровый, ответственный папа рядом. И мне очень хочется, чтобы этот папа научился замечать опасность раньше, чем она произойдёт.

Билл долго стоял неподвижно. А потом тихо, едва слышно произнес:
- Он просто подошел к воде... Я отвернулся буквально на несколько секунд - ответить Флитвику. Доми хотел проверить... теплая ли она. Я не успел. Мерлин, Лития... Я должен был успеть.

Он поднял на неё глаза, и Лития впервые увидела в них не просто смущение или досаду, а дикий, первобытный страх.
- Доминик мне всё рассказал, - мягче добавила она. - Он защищал тебя. Просил не ругать. Я обещала ему, что не буду. И я не ругаю. Но он доверяет тебе так же безоговорочно, как доверяет мне. Не подведи это доверие. Никогда.

- Не подведу, - Билл твёрдо кивнул, хотя его голос дрогнул. - Клянусь тебе.

Он сжал кулаки, опустил взгляд на свои руки, и Лития замела, что они заметно дрожат.
- Я... я ведь испугался сильнее него, - тихо признался Билл, смотря куда-то в сторону тёмной воды. - Когда я вытащил его, когда увидел эти мокрые ноги, а потом узнал про температуру... Мне казалось, что я всё испортил. Что я потерял его. Что ты никогда больше не подпустишь меня к нему.

В этот момент Лития поняла нечто очень важное.
Его дрожащие руки, его потухший взгляд, его готовность стоять на морозном ветру часами - всё это не было попыткой казаться хорошим. Он действительно любил Доминика. Не по праву крови, не из чувства долга. А той самой глубокой, настоящей отцовской любовью, которая рождается из боли и страха за родное существо.
Её сердце окончательно оттаяло.

- Он выздоровел, Билл, - тихо сказала она. - Это главное. Организм справился.

Билл посмотреть на неё с огромной, нескрываемой благодарностью.
- Спасибо тебе, Лития...

- За что?

- За то... что не запретила мне быть с ним. За то, что даешь мне шанс.

Лития ничего не ответила. Она повернулась и посмотрела на гладкую, тёмную поверхность Чёрного озера - того самого озера, которое едва не стало причиной большой беды.
- Не заставляй меня пожалеть об этом, - мягко, но весомо произнесла она.

Затем повернулась и тихо ушла обратно в теплую каюту - к сыну.
А Билл Уизли ещё долго стоял на палубе дурмстрангского корабля, подставив лицо ледяному ночному ветру. Он смотрел на воду и впервые в жизни чувствовал, как внутри него окончательно рушится беззаботный мальчишка-ликвидатор заклятий и рождается Мужчина.

Быть отцом - это не покупать сладости в «Сладком королевстве» и не учить летать на метле. Это ежедневная, ежесекундная ответственность за маленькую жизнь, доверенную тебе судьбой. И он был готов учиться этому - столько, сколько потребуется.